Они прошли через выгон. Оддню и в самом деле стояла у калитки, и Буски уже вертелся вокруг ее юбки. Он так радостно встречал Вильгельмину и Торлейва, точно прождал их здесь целый день.
– Девочка моя! Ну наконец-то! Где ж ты пропадала так долго? – заголосила Оддню. – К вечеру-то как подморозило, совсем ты окоченела, милая!
– Оддню! – Вильгельмина обняла служанку. – Ты еще ничего не знаешь! Фрида не говорила тебе?
– Фриды не было сегодня.
– Случилось столько несчастий!
– Идите в дом, я сейчас, – сказал Торлейв.
– Куда ты? – удивилась Вильгельмина.
– Я уронил рукавицу, пока мы шли через выгон. Идите же! Оддню, Мина нуждается в твоей заботе, дай ей горячего вина, посади ее у огня, согрей ей руки. Ступайте же, я скоро приду.
Они пошли к дому. Торлейв прикрыл за ними ворота, бросил в снег догоревший факел и, скользя по оледенелому насту, побежал через выгон обратно к берегу. Он остановился у кромки льда, вынул меч из ножен и замер, вслушиваясь и вглядываясь в морозную тьму. Мир погружен был в бездонную тишину. Не было ни ветерка, не доносилось ни звука. Ледяная поверхность озера отражала спокойный свет звезд. Волк исчез. На том месте, где он стоял, не было никого и ничего, лишь гладкий сияющий снег.
Торлейв вложил меч в ножны и пошел к усадьбе. Только теперь почувствовал он, как устал и замерз сам, как болит его сердце за Вильгельмину.
–
Торлейв отвязал лыжи и поставил их в сенях рядом с Вильгельминиными. В сенях было темно и холодно. Вильгельмина, Оддню и Кальв сидели на кухне, оттуда доносились их негромкие голоса. Оддню плакала – значит, Вильгельмина уже всё им рассказала. Торлейв вошел в тепло и опустился на лавку рядом с ней.
– Нашел рукавицу? – тихо спросила она.
– Да.
– Как же так, милая моя! – причитала Оддню. – Ты говоришь, ты видела дорожную ольпу местера Стурлы, ту самую, из пегой овчины, видела его перстень, и печать на перстне, и ты говоришь, что это не бедный твой отец, не наш хозяин?
Вильгельмина сжалась.
– Нет, это не он, Оддню. Я бы узнала его.
– Девочка моя, ты могла его и не признать, после такого-то!
– Он отец мой, Оддню. И потом… не знаю, поймешь ли ты. Я же чувствую.
Кальв сидел у очага, низко свесив голову. По морщинистым щекам его стекали слезы.
– Ты говорила, что была у старухи. – Оддню не решалась произнести имя Йорейд. – Что она тебе сказала?
– Она пела мне. Она сказала, что с отцом какая-то беда, но он жив. Она обещала всю ночь петь и бросать руны, чтобы узнать о нем.
Оддню испуганно перекрестилась.
– Храни нас, святой Олаф, от всякой нечисти и скверны! Это, конечно, колдовство и великое зло, но как знать, вдруг ее волшба поможет найти местера Стурлу… Хотя, сказать по правде, милая, не верится мне, что он жив. Может, тебе лучше смириться и не тешить себя напрасною надеждой?
– Он жив, я знаю это. Скажи им, Торлейв!
Однако Торлейв ничего не сказал. Он молча обнял худенькие плечи Вильгельмины, и она уткнулась носом в колючий ворот его шерстяного кьёртла.
На другой день хоронили старого Клюппа. Торлейв рано утром ушел на отпевание; накануне он не спал всю ночь. После похорон он свалился на лавку в своей каморке в доме у Агнед и уснул мгновенно и глубоко.
Тем временем жители Городища и окрестных хуторов, которым последнее время и так не приходилось скучать, оказались свидетелями нового происшествия. Из лесу вернулись в поселок охотники, те, что третьего дня останавливались в «Красном Лосе» у Агнед.
Впереди шагал Стюрмир Грош, сын Борда. В прошлый раз он уже успел познакомиться со многими местными бондами и арендаторами и теперь кивал им на ходу, а они приветственно махали ему в ответ.
Рядом со Стюрмиром в своем длинном темном стакре ковылял Филиппус Финн Черный Посох, в руке его и впрямь был посох черного цвета, но, поскольку Финн заметно хромал, никому бы не пришло в голову, что посох этот может иметь иное назначение, кроме как поддерживать его неровный шаг.
Остальные охотники также были знакомы обитателям Городища. Нилус Ягнятник из Гиске, королевский исполнитель, был человек известный не только в Эйстридалире. Весь он был стремительный и верткий, и, когда двигался, его суставы ходили ходуном, точно они крепились друг к другу шарнирами. Мышцы его загорелого лица, напротив, были столь неподвижны, что улыбка, время от времени кривившая большой узкогубый рот, казалась гримасой какого-то лицевого паралича.
