Он ушел в кладовую наводить ревизию провианту, а я занялся печью. После вчерашней стрельбы все бока ее зияли дырами, но больше меня удручил урон, нанесенный кастрюлям Чигры. С трудом я нашел целый котелок. Не пострадал и трехлитровый чайник с заваркой. Растопив печь, я пошел за дровами. В прошлое половодье мы перетащили весь запас топлива повыше, как раз за остатками вертолета.
Обойдя обгоревший остов винтокрылой машины по дуге, я у самого дровяника наткнулся на неприятный сюрприз. Из кустов торчали ноги человека. Раздвинув ветки, я обнаружил, что это второй пилот. Судя по всему, он успел выпрыгнуть из кабины, но во время взрыва обломок обшивки снес ему полчерепа, словно вертолет обиделся, что хозяин бросил его в трудную минуту и все-таки заставил пилота разделить с собой печальную участь.
Меня стало тошнить. Поспешно сдвинув ветки, я неожиданно увидел большой прямоугольник сложенной в несколько раз бумаги. Он лежал метрах в десяти от вертолета. Я не знал, что это такое, но что-то толкнуло меня подойти и поднять чуть обуглившийся на углах сверток бумаги. Это оказалась карта. Скорее всего ее выкинуло из кабины взрывом, а от полного уничтожения спасла большая лужа, оставшаяся от недавнего дождя. Быстро набрав охапку дров, я поспешил вернуться к печи. Андрей уже ждал меня.
- Из каш осталась одна пшенка, тушенки, правда, полно, вот курева и сахара мало, муки нет совсем, - сообщил он с озабоченным видом, записывая что-то на листе бумаги.
Бросив дрова, я положил перед ним карту.
- У дровяника лежит в кустах мертвый пилот, а вот это я нашел в луже!
Лейтенант осторожно развернул мокрую карту, размером она оказалась с простыню, и восхищенно воскликнул:
- Вот это да! Половина Сибири, да какая подробная!
Меня эта зеленая простыня с голубыми прожилками рек больше озадачила, чем восхитила, а Андрей быстренько сбегал в вагончик за циркулем, карандашом и линейкой. Пока он осторожно вымерял что-то с ее помощью на мокрой бумаге, из
вагончика показался Павел.
- Чего не разбудили-то? - спросил он, позевывая и усаживаясь рядом с нами.
- Да ладно, ты так сладко спал... Нам даже завидно стало!
Я с любопытством разглядывал нашего третьего, как говорил прокурор, "свидетеля преступления". Бывают люди, которых, даже живя рядом очень долго, не всегда замечаешь. Таков был и Павел. Мы прожили бок о бок почти три месяца, а я знал о нем лишь то, что он хороший механик, да то, что иногда его звали Бульбашом. Родом Павел действительно был из Белоруссии, хотя всю сознательную жизнь прожил в Сибири. Фамилия у него оказалась самая простецкая: Баранов. Ростом он был чуть пониже Андрея, но гораздо шире в плечах. В бане мы с ним постоянно оказывались в одной шестерке, и я знал, что под одеждой у него таится немалая мускулатура. В силе он не уступал даже гиганту Потапову, в этом я убедился во время аврала в половодье. Как-то случайно я подслушал разговор Цибули с Павлом о делах семейных. Оказывается, до недавнего времени тот жил с матерью, а когда та умерла, сошелся "с одной с двумя детьми", так выразился Павел о своей подруге жизни. Насколько я понял, именно она заставила мужика бросить родной щебеночный карьер и податься за золотом.
На вид Павлу можно было дать лет сорок, может, чуть больше. Лицо у него было простецкое, добродушное. Широкий курносый нос, темно-карие глаза под густыми черными бровями да чуть оттопыренная большая нижняя губа придавал его лицу выражение спокойствия и доброжелательности.
Из домика конторы снова раздались стоны Ивановича.
- Ты же вроде недавно его колол? - спросил Андрей.
- Да, час назад.
- Значит, уже не помогает.
- Не, он не выживет, - вмешался в разговор Павел. - У нас в Сургуте раз вышка горела, трое так же вот поджарились. Что ни делали, все равно умерли. Только мучились долго. Один чуть не неделю криком кричал.
- А ты что, жил в Сургуте?
- Нет. На месяц ездил, вахтовщиком. Пять лет там оттрубил, потом надоело.
Все помолчали, прислушиваясь к стонам мастера, потом Андрей спросил:
- Что делать-то будем, мужики?
И Андрей рассказал Павлу о сложившейся ситуации. По лицу Павла не было заметно, чтобы он сильно взволновался. Но выслушав Лейтенанта, белорус неожиданно подал хорошую идею:
- А что там радио брешет?
Мы с Андреем переглянулись и чуть ли не бегом кинулись в вагончик. Лишь только Андрей щелкнул тумблером выключателя, как вместе со свистом помех в эфир ворвался глуховатый, монотонный голос:
- Вторая бригада, ответьте... Если вы нас слышите, то сообщаю: в десять часов к вам отправляется борт сто четыре. Мациевич, если меня слышите, то готовьтесь к встрече, буду лично...
Договорив эту фразу до конца, голос чуть выждал, потом начал все сначала. Поняв, что ничего нового не будет, я прошел к Ивановичу. Мастер молча смотрел куда-то вверх, а потом неожиданно сказал:
- Это Бурый, его голос.
Подошел Андрей. Теперь мы втроем вслушивались в монотонный речитатив:
- Ты не ошибаешься? - спросил Лейтенант.
- Три года одни нары делили... Как не узнать? Юр, вколи мне... Там есть еще?
- Последняя ампула, - сообщил я.
