— Поздно. Теперь он ничего нам не скажет, поэтому пока его лучше не трогай. Такая настойчивость обычно вызывает обратную реакцию. А об отцовом дневнике он, видно, ничего не знает. Интересно, как же он его писал, если даже дети не видели? По ночам, что ли?
— Так он же отдельно жил. Теперь там его внук…
— Тьфу ты. Склероз, не иначе. Подумал я тут совсем о другом. Значит, так: внук нашёл дневник старика и припрятал. Не доверяет он родителям или хочет сам весь клад прибрать к рукам. Зачем он ему?
— Товарищ полковник, да кому помешают лишние деньги? Может, подумал, родители будут против того, чтобы он кладом занимался. Мы же не знаем, где он может быть.
— Вот теперь, капитан, ты мне нравишься. Мы совсем не подумали о главном. Где же может быть спрятан этот клад и что там? Я думаю, что не в коневской квартире, иначе не возникла бы эта катавасия. Он уже давно бы втихушку прибрал его к своим рукам. Для того чтобы ответить на этот вопрос, нам и нужен дневник старика. Понимаешь, капитан? Надо его искать.
Батенчук подошел к своему любимому окну. На городской площади кипела жизнь. Из открытого окна было видно, как на соседнем перекрестке машины стояли в несколько рядов и уже наметилась хорошая пробка. Впереди буксировали сломанный автобус. Можно было подумать, что, глядя в окно, Батенчук черпал какую-то информацию, которая помогала в его работе.
— Попытайтесь что-нибудь узнать про дневник, — нарушил молчание полковник. — Если он действительно существует, то его надо заполучить. Короче, ищете дневник. Это дело надо провести очень аккуратно, и чтобы никаких мне зацепок. Пусть вас подстрахуют. Но учтите, по поводу дневника я команды не давал. Я хочу спокойно дослужить до пенсии.
На следующий день Иван решил уходить. Николай пытался его удержать. Он говорил, что пока идти опасно: из-за медведя, но ни на какие уговоры Иван не пошёл.
Из-под крыши зимовья Клочков вытащил допотопную одностволку. Ствол ружья изрядно поржавел, а приклад, видно, когда-то сломали и потом перемотали синей изолентой. По отдельным рыжим пятнам, сохранившимся на нём, можно было определить, что в лучшие времена его даже покрывали толстым слоем бесцветного лака.
С этим повидавшим виды ружьём Иван тронулся в путь. От зимовья пошла хорошо набитая тропа, а дальше она его завела на сопки, заросшие стлаником, и там стала теряться. Стланик так разросся, что местами Иван пробирался, как в джунглях. Ветки хлестали по лицу, ружьё цеплялось за кусты. Приходилось его снимать и, взяв за цевье, нести в руке. Кое-где стланик прорубили, и образовалась узкая просека. Солнце висело уже высоко, и его лучи, пробиваясь сквозь ветки, слепили глаза.
В последнее время Иван всё чаще думал об Ирине. Он вёл с ней длинные диалоги, что-то доказывал, спорил и даже объяснялся в любви. Раньше он во многом с ней не соглашался, а теперь уступал. Он вспомнил давний разговор об Ирининых друзьях и подумал, что был тогда не прав и сейчас по тому поводу не стал бы даже спорить. Её образ словно витал над ним, она была с ним рядом.
«Я бы сейчас поехал с Иришкой купаться. Позагорали бы, как прошлым летом, разрядились бы от души. Да, здорово тогда было. Этот домик на двоих мне теперь всё время снится. Такое бывает только в сказке. Надо же, мы там целыми днями купались, да ещё до самого утра не спали. И как только выдерживали! Теперь сам удивляюсь. Но было великолепно, а Иришка была просто ослепительна».
Так, думая о своём, он не заметил, как вышел на открытое место, лежавшее между двух заросших сопок. Неожиданно Иван услышал медвежье рычание и в следующее мгновение увидел его самого. Тот выскочил из густого стланика и с рёвом бросился навстречу Ивану.
Между ними была только поляна, заросшая густым зелёным брусничником. Медведь был похож на коричневый клубок, который будто катился сам по себе. Всё его тело перекатывалось, в лучах проходящего солнца лоснилась шерсть. И если бы не его свирепый рёв, то медведем можно было бы любоваться: так он был естественен и хорош. Но он бежал к человеку, бежал, чтобы на него напасть. Ещё немного — и… Пока Иван это осознал — потерял несколько дорогих мгновений.
Наконец он вскинул ружье и прицелился. В этот момент он услышал выстрел, потом ещё один и увидел, как бегущий зверь резко остановился, потом его занесло в сторону. Иван выстрелил, и медведь всего в нескольких шагах от него повалился набок. Он хрипел, а из оскаленной пасти бежали слюни. Потом по телу прошла судорога, и зверь затих. На лбу у Ивана выступил пот. Он стоял ни жив ни мёртв. Только теперь он до конца осознал всё происшедшее. Откуда-то сзади подошёл Николай с ружьем в руке. Он раскраснелся, выглядел каким-то взъерошенным и был даже без своего излюбленного накомарника.
