Довольный тем, что ответил на шутку соседа, дед Трохим разгладил черную с проседью бороду и собирался было рассказать еще одну историю о том, как упомянутый Иванко Язик с плена черкесского убежать умудрился, но со стороны улицы, где стояла хата атамана, послышались звуки гармони и веселое пение.
– Тай никак Аксинья спивае? – спросил Кушнарэнко, прикладывая ладонь к уху.
– Оттож! Вона! – отозвался дед Трохим.
– Аксинья, дале яку писню спываем? – донесся до слуха стоявших у плетня стариков молодой басистый голос.
– Так це шо ж, Васыль, чи ни?! – спросил вслух дед Трохим и обращаясь к Кушнарэнко, добавил. – Шо там робытся, односум?
– Та вроде сватовство. Тилькы к кому ийдуть? – ответил тот.
– Ой! Их богато було, Васылыку! – раскрасневшаяся от задора, весело закричала Аксинья. – Их стики я знала, як дружковала! Ходылы мы по подругах… Як прыходэ, хто нас прыглашае, мы выходымо, сидаим и мы спиваим. И пойихалы дальше. Бывает – долго йиздэмо…
И, не договорив до конца, Аксинья продолжила начатую песню, какую обычно пели, когда ехали сватать за казака понравившуюся девку:
По улице катилась арба, запряженная двойкой добротных лошадей, принадлежавших станичному атаману Ивану Михайловичу Билому. Арбой управлял нанимавшийся к Билым сезонно работник из хохлов – мужик лет сорока, заурядной внешности, голобородый, в широкополой соломенной шляпе, белой рубахе и широченных шароварах, подпоясанных кушаком. В арбе, празднично одетые, сидели рядком родители Миколы Билого, сам он, Василь Рудь и Аксинья Шелест как приглашенная сваха.
Накануне Микола, с батькиного благословения, вечерком, когда станица утихла и улицы опустели, метнулся до хаты, где жила Марфа с отцом и по старинной традиции, бросил свою папаху через плетень. Немного не рассчитал силы. Папаха, сделав в воздухе дугу, благополучно перелетела палисадник и опустилась на стреху. Микола уж было собрался сам перемахнуть через плетень, чтобы снять папаху и определить ее на положенное в таких случаях место, как из-под застрехи выпорхнула стайка горобцов, и папаха, скользя мехом по чакану, благополучно опустилась на розовый куст, росший в палисаднике. Куст розы отец Марфы выписал для любимой и единственной дочери с города. Марфа самолично посадила его у окна своей спальни, и с тех пор куст радовал ее взгляд пышными «набитыми» бутонами малинового цвета. «Як тумаки козакив наших», – шутила Марфа.
Довольный тем, что сигать через плетень и тем самым раскрыть себя не придется, Микола так же хамылем пробежал незаметно к своей хате. Потрепал за ухом пса, лежавшего посреди двора; поднявшись по ступенькам, вошел в хату, многозначительно кивнул отцу, сидевшему за какими-то бумагами и, наскоро выпив свежего айрана, молча прошел в свою комнату. Раздевшись, помолился на образа. Улегся на кровать, закинув руки за голову. Время было позднее, но спать не хотелось. Одолевали мысли. «Отдаст Марфа папаху или же оставит? Неужто у меня соперники могут быть?! Завтра к вечеру поглядим».
На следующий день, когда стемнело, Микола вновь незаметно пробрался к дому Марфы. Папахи в палисаднике не было. Сердце екнуло. «Взяла! Стало быть, сватов засылаю».
Дед Трохим с шабером Кушнарэнко проводили взглядом арбу.
– Теперича ясно, – понимающе сказал дед Трохим, – Микола Билый сватать едет. И знамо кого. К Марфе намылился. Если сладится у них, шабер, то на свадьбе погуляем!
– Так а шо не сладить. Девка вона гарна. Тай и Микола казак добрый. Оба их рода зажиточные, почитай, ровня друг другу. Бог даст, погуляем, – ответил Кушнарэнко.
– Дай-то бог, – отозвался дед Трохим.
