Гайзулла, почти теряя сознание, подумал, что это не рука бродяги душит его, а железные руки хозяина горы, что это его глаза горят звериным огнем, а из-под верхней вздернутой губы, как клыки, торчат грязные зубы. Гайзулла хотел крикнуть, молить о пощаде – не губи меня, хозяин горы, я не знал, что это камень твой, он где-то упал здесь и валяется в траве, я не нарочно, я отдам его тебе, – но не мог выдавить ни одного слова. Потом он увидел у самого рта пахнущую потом и карамелью липкую руку и что есть силы вцепился в нее зубами.
– А-а-а! – вскрикнул Нигматулла, на мгновенье выпустил мальчика из рук, но не успел тот сделать и шага, как он сильным ударом сшиб его на землю.
– Отец!.. Отец! – обезумев от страха, закричал мальчик.
Он пополз, быстро перебирая руками, в густую I траву, но новый удар опрокинул его на спину, и ему показалось, что солнце ослепило его, а стоявшая рядом сосна рухнула на него и накрыла плотной темнотой…
– Что ты делаешь, бандюга? Нигматулла отпрянул в кусты, но, узнав голос своего товарища, пришел в себя.
– Ты же убил его, дурак! – зло выговаривал подскочивший бородач. – Чем помешал тебе этот мальчишка?
Нигматулла стоял бледный и дышал тяжело, как загнанная лошадь.
– Я сам не помню… – хрипло выдохнул он. – Этот звереныш обозвал меня вором!..
– Ты сам зверь – посмотри на себя!
– Ты лучше скажи, Кулсубай, где ты пропадал? – сурово оборвал Нигматулла.
Кулсубай присел на корточки перед мальчиком, стал вытирать подолом рубахи его окровавленное лицо, но в глубине леса послышались чьи-то голоса, хруст веток, и он выпрямился.
– Пойдем, а то нам несдобровать! – Нигматулла потянул его за рукав.
Кулсубай вздохнул и, не говоря больше ни слова, зашагал в лес следом за товарищем…
Они уже не видели, как выбежал на поляну Хайретдин и за ним еще двое мужиков. Едва старик увидел лежавшего в траве сына, как ноги его подкосились, он упал на колени и закричал в голос:
– Гайзулла! Боже мой!.. Сыночек!.. Да кто же это тебя?
Мальчик зашевелился и, не открывая глаз, испуганно забормотал, как во сне:
– Не убивай меня! Не убивай!.. Я отдал тебе все, хозяин горы!.. Не убивай!
Хайретдин заплакал, слезы брызнули из глаз, смочили бороду, падали на залитое кровью, распухшее лицо сына.
– О аллах! Чем прогневил я тебя? Чем прогневил тебя мой мальчик?..
Он причитал и раскачивался, как на молитве, горе его было безутешным. Два мужика, стоявшие рядом, подождали, когда он выплачет свои обиды, потом один из них, высокий, сутулый, опиравшийся на суковатую палку, сказал:
– Хайретдин-агай, перестань! Не забывай, что ты мужчина! И нужно быстро сладить носилки из веток и нести сына домой!
– А я бы сразу показал его курэзэ! – сказал низенький и рябой. – Знахарь найдет снадобье и вылечит Гайзуллу!..
– Где твой топор? – спросил высокий. – Я буду рубить ветки…
Он огляделся, увидел в траве топорище, нагнулся, чтобы взять его, но вместо топора поднял тряпичный узелок.
– Что ты там нашел? – спросил рябой.
– Какой-то камень, – ответил высокий и вдруг, развернув, сунул узелок в карман.
– Покажи, покажи, не прячь!
– Да чего ты привязался! На что тебе этот камень?
– А если это деньги – тогда на троих!
Голоса спорщиков доходили до Хайретдина глухо, как сквозь вату, пока он наконец, не догадался, о чем они кричат.
– Неужели вы не видите, что сделали с моим сыном из-за этого самородка? Вы тоже хотите, чтобы аллах покарал вас?
Он не успел договорить, как рябой бросился на высокого, и оба они повалились на землю. Они ругались, хватали друг друга за горло, рвали с треском рубахи.
– Вы сошли с ума!.. Выродки! Свиньи! – кричал Хайретдин. – Вы забыли про аллаха!..
Самородок переходил из рук в руки, и тот, кто завладел им, пытался убежать, но не делал и трех шагов, как другой сбивал его с ног, и они снова, хрипя и задыхаясь, катались по траве. Но вот самородок, выбитый ударом ноги, отскочил в сторону, упал прямо возле мальчика, и Хайретдин схватил его.
– Камень нашел Гайзулла! – закричал он. – И вы не получите его!.. Я завтра же отнесу его Галиахмету-баю… Бедному мусульманину золото ни к чему! Посмотрите на себя – вы забыли, что вы люди, что у вас есть жены и дети!..
Мужики поднялись и стояли перед ним в разорванной одежде, с окровавленными носами и пристыжено слушали его.
– Ты сам очумел, старик! – прохрипел сутулый – Разве мало Галиахмету-баю того, что у него есть? Разве наши дети не хотят есть досыта и ходить не в лохмотьях?
– Они хотят есть и ходить чисто, – степенно отвечал Хайретдин. – Но они должны добыть это трудом и потом…
– Ну что ж, – мрачно протянул рябой. – Ни кому так никому… Добром ведь мы не разделимся… Пускай бай еще больше растолстеет, а мы проживем и так…
Хайретдин связал веревкой ветки, настелил на две длинные палки, осторожно уложил мальчика, сунув ему под голову чекмень, они бережно подняли носилки и тихо пошли через сумеречный лес.
Но едва миновали поляну и вышли на опушку леса, как Хайретдин вспомнил о телятах и чуть не застонал:
