Косых остался один. Там, за стенами зимовья, шумела тайга, слышно было тихое журчание воды. Косых попытался справиться с путами, но понял, что связан надежно. Он пошарил взглядом, в зимовье не было ничего, что могло бы ему сгодиться. Он бы сунул руки в огонь, чтобы освободить их, но и огня не было. Бессильная злоба захлестнула его, и он завыл. Завыл, как затравленный зверь, от безысходности и отчаяния. Он скрежетал зубами и бился головой о земляной пол, сыпал руганью и проклятиями, пока не иссякли силы. Фрол и Семен все это слышали. Семен несколько раз хотел войти к нему, но Фрол останавливал:
— Рази не видишь, бесы из него выходят, пусть перебесится, тогда с ним и говорить можно будет.
Прошло немало времени, прежде чем Семен открыл дверь. На полу, с неловко вывернутыми руками, па спине лежал Косых. Лицо было в крови, повязка, скрывавшая глазницу без глаза, была сорвана. Он был в сознаний, но на Семена не реагировал, он смотрел и никуда своим единственным глазом и черным провалом, наполненным кровью из рассеченной брови… Семен отступил назад:
— Фрол, иди глянь.
— Да я уж иду, сейчас черпану водицы поболе, его ж отливать теперь надо. С водой вся дурь с человека сходит.
После двух ведер воды Косых пришел в себя.
— Руки развяжите, не чую их, затекли, — спокойно попросил он.
— Вот, то другой разговор, — согласился Фрол и разрезал веревку.
Косых долго негнущимися пальцами растирал багровые запястья. Нашел и приладил на место повязку. Фрол подал ему полотенце, и Косых, сняв с себя мокрую рубаху, выжал ее и обтерся. Семен и Фрол смотрели на этого человека, на его сильные, как кор ни дерева, руки, мощный торс, покатые, как у медведя, плечи. Косых отводил взгляд, только натянув на себя рубаху и огладив бороду и волосы, он посмотрел на них.
— Благодарствую, что дали омыть себя перед смертью. Таперь кончайте. — Глянув на топорик в руке Фрола, хриплым шепотом, видно, горло перехватило, попросил: — Может, мужики, лучше стрелите?
— Думаешь, от пули умирать легче?
— Таперь все одно… — опустил голову Косых.
— Покаяться тебе надо, чтобы смерть легко принять, душу облегчить надо…
— А ты что, поп?.. — поднял голову Косых, глядя на Фрола.
— А при чем здесь поп? Перед Богом покаяться да у людей прощения попросить.
— Мне прощение просить надо будет на том свете, те, кто на меня в обиде, все там, там и просить буду.
— Не совсем это так. Подумай, Федька Кулаков по твоей милости на каторгу пойдет, а то и голову сложит. Он-то чем виноват?
— Не пойдет.
— За Панкрата Соболева, тобой убиенного, он в сыск объявлен, — напрямую сказал Семен.
Косых, нахмурив брови, спросил:
— Откель знаешь, что я кончил Соболя?
— Все село про то говорит, что за бабу ты его грохнул.
— За бабу? — искренне удивился Косых. — Это кто ж такое выдумать мог?
— Кто выдумал, не ведаем, мы про то от Агафона в лавке слышали, знаешь такого?
— Агафона?! Значит, вот оно как получается?! А меня вы схомутали не по его наводке?
Фрол с Семеном переглянулись и замешкались с ответом, потому как этого не было, но Косых опередил их ответ и понял их молчание по-своему.
— Суки, сговорились! Меня решили кончить, а сами чистенькие! Чуяло мое сердце, не так что-то!!! Чуяло! Продал меня Авдеич, использовал, как хотел, и продал! Развязывай ноги мне! Не побегу, слово даю, заслужил я кару небесную, ваша правда, дайте грех с души сбросить!
— Поясни сначала, чего удумал! — жестко сказал Семен.
— Вы чё, думаете, я из-за бабы мужика убил?! — Косых откинулся в диком хохоте.
Прохохотавшись, он утер выступившие слезы.
— Хорошо, слушайте, коль правду знать желаете! Панкрат поперек Никифорова пошел да про ладанку нашу вызнал, тем себя и приговорил! А тут Федька подвернулся вовремя, ну и сложилось все в масть. Убил я Панкрашку, убил потому, как Никифоров то приказал!
— Вот так просто?
— Не верите?
— Никифоров знатный на реке человек, а ты разбоем старателей грабил, как тебе на слово верить! — размышляя, подлил масла в огонь Семен.
— Не верите, а зря… Да, злодействовал я, да, души губил, но не предавал николи… и не прощал предательства. — Косых сжал кулаки и с силой ударил ими о землю. — Ладно. Одно прошу, дайте поквитаться с Никифоровым, через него я душу свою кровью запачкал. Я вам — Федьку от каторги, вы мне — Никифорова?
— И как это будет, отпустить тебя? Извиняй, нету тебе веры!
— А не отпускайте. Руки вяжите, а ноги ослобоните.
— Это зачем?
— А затем, встреча у меня с Никифоровым через три дня на Шааргане. Вместе и пойдем. Там сами поймете, что к чему.
— Нет уж, ты договаривай!
— Матана по приказу Никифорова должон приезжих начальников туда вывести, они с сотником Пахтиным на меня подозренье по Соболю держат, а через меня и на Никифорова зуб…
— Кто тебе про то сказал?
— Никифоров.
— Что ж тебя не схватили?..
— Дак ушел…
— Ага. Дали бы тебе уйти казачки Пахтина…
Косых задумался.
— Зачем встреча та?
— Пахтина и начальников приезжих решено побить…
— И что, сам Никифоров при том будет?
— Сказал, будет.
— Что ж, подумать надо.
