— Думайте, только туда день конного ходу. Встреча через два дня, идти надо прям щас, если живых застать Пахтина с заезжими хотите, мужики.
— Где на Шааргане? — спросил Фрол.
— На половинке зимовье, за кедрачом.
— Знаю. Побудь пока. — Фрол, повернувшись к Семену, продолжил: — Пойдем, Семен, выйдем, поговорить надо.
Семен согласно кивнул, и они вышли из зимовья, оставив Косых одного.
— Если он правду сказал, надо идти, — сказал Фрол.
— Какой ему резон врать с топором у горла?
Фрол при этих словах изменился в лице. Семен не понял, что случилось, и хотел было спросить, но Фрол показал ему: молчи! Ясно стало, когда Фрол показал ему свои руки, в них не было топорика. Фрол жестом пояснил, что он оставил его там, в зимовье. Они оба шагнули к двери. Фрол отстранил Семена и распахнул дверь.
Косых сидел на полу и растирал уже ноги, с которых снял веревку.
— Не боись, вон твой топор. Говорю же, дайте мне Никифорова, а я вам Федьку от вины освобожу, крест целовать готов. — Косых смотрел то на Фрола, то на Семена.
Фрол прошел, взял топор в руки.
— Нешто и теперь не верите, топорик-то и я мог в руки взять? Да не взял!
— Хорошо, что не взял, значит, поживешь еще, — ответил Фрол.
— Выходим немедля, если все как ты сказал, казнить тебя не будем, пусть тобой Пахтин занимается, авось зачтется тебе дело доброе, — медленно произнес Семен.
— Ну, тогда поспешать надоть, мужики, — подхватился Косых. Он как-то изменился за эти несколько минут. В нем появилась решимость, а может, забрезжившая в словах Семена надежда зажгла в нем желание к действиям. Он, с трудом встав на ноги, чертыхаясь и охая, вышел из зимовья и, оглядевшись, спросил: — Вроде все в округе знаю, а это место не припомню, где это мы?
— Тебе зачем?
— Дак это, идти-то в каку сторону?
— Не боись, выведем.
— Фрол, руки-то ему вязать будем?
— С вязаными руками далеко ли в тайге уйдешь? Его и так шатает.
— А мы его на коня посадим, а глаза завяжем, — громко сказал Семен.
Косых опустил голову, почесал пятерней затылок.
— Вот что, мужики, негоже мне вязаным по тайге ехать. Едем в Мотыгину деревню, там у меня кони на выпасе, возьмем — и айда на Шаарган. Дело сделаем, тогда уж и вяжите! А-а-а, чего там, коней тех вам жалую за услугу вашу!
— Вот чё с человеком хорошая оплеуха делат! А? Ты ж, Иван, порвать нас хотел, а теперь смотри, Фрол, конями жалует!
— Какой тут дар, баш на баш, вы ж мне даете возможность Никифорова за кадык ухватить!
— Лады, уговорил, едем, но не вздумай с нами шутить, второго раза у тебя не будет!
Косых хмуро глянул на них. Что было у него в мыслях, ни Семену, ни Фролу в голову прийти и не могло, они были совсем другие люди. Семен взял коня в повод и вывел на тропу, следом пошел Косых, за ним Фрол. Косых приметил, что, кроме топорика и волосяного аркана, другого оружия у них не было, если не считать ножей. Его ружье так и оставалось к седлу притороченным.
Да, лихо его Фрол арканом-то, учесть это надоть… — думал, потирая шею, Косых. Когда вышли к дороге, Косых удивился:
— Откель это зимовье взялось?
— Федора Кулакова это зимовье, — ответил Семен.
— Не знал я про это зимовье, не знал, а то б накрыли мы вас здеся, как курей. Теперь, может, и к лучшему, что не знали, может, и хорошо то.
— Ты чё там бормочешь?
— Да так, об своем.
— Топай давай, ране надо было об своем думать.
— Думать — оно николи не поздно, — ответил Семену Косых.
— Тут твоя правда, только лучше думать вовремя, а не когда жареный петух в задницу клюнет.
— Сопли утри, меня учить! — зло зашипел Косых.
— Ну ты! Опять зубы кажешь! — остановился Семен.
— Да угомонитесь вы, хватит лаяться! — не выдержал Фрол.
До самой деревни Мотыгиной шли молча, только изредка Семен, оглядываясь, всматривался в Косых. Тот на его взгляд не отвечал.
