До смерти утомлённые, мы усаживаемся прямо на песок под самой большой тенью, которую только смогли найти, и облегчённо выдыхаем. Нет, здесь ничуть не прохладнее и не свежее, но зато можно скрыться от солнечных лучей, из-за которых нещадно болят глаза. Одежда уже почти вся прилипает к телу, пот неприятными струйками стекает по вискам и ниже по спине. Из-за долгого пути по жаре вода во флягах стала тёплой и приобрела неприятный привкус, но нам ничего не остаётся, кроме как довольствоваться тем, что есть. Разговаривать всё так же не хочется, а желудки сводит от голода. Поэтому мы молча принимаемся набивать животы. У нас всё ещё остаётся сыр, вяленое мясо и немного лепёшек с фасолью и пряностями. Они уже немного чёрствые, но в нашем нынешнем положении это не имеет никакого значения. Медленно пережёвывая пищу, я бездумно наблюдаю, как слабый ветер гоняет песок и пыль по засохшему озеру.
После еды мы принимаем решение не покидать этот спасительный тенистый уголок и готовимся немного вздремнуть. Неизвестно, куда нужно двигаться дальше, а потому лучше дождаться, пока солнце уйдёт за горизонт и вновь зажгутся звёзды. Подложив под спины мантии, мы откидываемся на камни и хоть немного расслабляемся.
Ещё на первом привале Дарен по незнанию попробовал облокотиться о камень, но тут же отпрянул. Камни оказались нагреты солнцем, и ему повезло, что он не коснулся их открытой кожей, иначе тут же получил бы ожог, а так было просто очень горячо. Я, конечно, посмеялась над другом и предложила использовать мантии. Плотный материал, может, и не сдержит жар, но спасёт от ожогов.
Парень закрывает глаза, откидывается назад, постанывая от возможности расслабить спину и вытянуть ноги. Выбранная нами скала отлично защищает от палящих лучей, а когда солнце приближается к горизонту, тень, в которой мы укрылись, всё больше удлиняется. Я сажусь напротив друга и по одному снимаю ботинки, чтобы вытряхнуть оттуда набившийся песок. Кахари прищуривается, наблюдая за мной.
– А тебе даже идёт, – комментирует наконец он.
– Что идёт? – не оглядываясь, спрашиваю я и продолжаю стучать ботинком по обезвоженной земле, вытряхивая пыль.
– Твой глаз.
Я резко вскидываю голову, уставившись на друга, и несколько прядей падают прямо на лицо, выбиваясь из пучка на голове. Я забыла. Совсем забыла о настойке. Он уже знает про мой странный изъян. Но одно дело смотреть при свете луны, а совсем другое сегодня, в дневной период, да и сейчас всё хорошо видно. Бросив обувь, я закрываю левый глаз ладонью и кручу головой в поисках сумки.
– Тебе не нужно волноваться, здесь никого нет.
– Почему ты не сказал раньше? Наверняка же заметил, – от неловкости на щеках выступает румянец.
Парень хмурится и убирает от лица мою ладонь, которой я продолжаю прикрывать свой изъян. Вначале я сопротивляюсь, но друг шикает на меня и упорствует, пока не побеждает в немом споре, а потом смотрит прямо в мои разноцветные глаза. Бледно-серый и тёмно-карий.
– Потому что это ты. Настоящая.
Он не улыбается, не шутит и не насмехается. Дарен полностью серьёзен.
– Хотя бы здесь, пока никто не видит, позволь себе быть настоящей.
Я дёргаюсь. Кажется, я уже слышала эти слова раньше. Как будто в голове два голоса произносят одну и ту же фразу.
Я нервно озираюсь по сторонам, словно могу увидеть человека, что однажды сказал мне эти слова.
– Всё в порядке? – возвращает меня к действительности Дарен, и я вновь концентрирую внимание на нём.
– Да… да, всё хорошо. Просто показалось.
Друг отпускает меня, садится на своё место и вновь откидывается назад, закрывая глаза. Я по-прежнему краснею от смущения и, чтобы закрыть тему, вновь беру ботинок и нарочито равнодушно продолжаю вытряхивать песок. Но теперь, зная о своём глазе, долгое время стараюсь всё же держать голову опущенной и смотреть только вниз. Однако минуты бегут, и я отвлекаюсь на другие мысли, забываю о произошедшем и опять начинаю вести себя как прежде. Занимаясь вторым ботинком, я едва замечаю, как уголки губ Дарена вновь поднимаются в улыбке.
