– Вот, хорошо. И я его тоже крепко знаю. Мы же к нему каждый день в приказ ходили. И его то не было и не было, а то сидел важный-преважный, его кучкупы перед ним стояли, и молчал. Или говорил: это не то, это не так! И так всю зиму. А потом нас, наконец, позвали, показали грамоту, Щелкал при нас приставил к ней вашу самую большую царскую печать, а я приставил братову тамгу. И после ещё восемь лет и мы, и вы были довольны, мы вам посылали каждый год по семь сороков соболей самых лучших… А после вдруг пришёл ваш воевода Волын и отобрал у нас Сумт-Вош. У меня отобрал, потому что брат тогда был в Куновате, а я был в Сумт-Воше. Мой брат очень разгневался и, когда я прибежал к нему, приказал меня обрить как кучкупа. И, сказал он, я так и буду ходить кучкупом до той поры, пока мы не вернём Сумт-Вош. А как же его вернёшь, думал я, разве у нас есть силы побить воеводу? Мне было очень досадно, я даже хотел сам себя зарезать. Но брат запретил мне делать это, брат сказал, что всё ещё исправится. А я ему не верил и не верил. Я только вчера поверил, что мне недолго осталось ходить бритым, потому что, сказал брат, чтобы взять Берёзов, надо Великой Богине поднести великий дар. Таким даром, ему так приснилось, сказал старший брат, будет твоя голова. Если, конечно, ты настоящий царский посол, а не простой гонец. Если ты простой гонец, то тебя надо просто убить и бросить на растерзание голодным собакам. Но если ты настоящий посол и такой же важный боярин, каких я немало видел у вас в Москве, то тогда тебя нельзя просто так убивать, а тебя надо принести жертву Великой Богине. Она будет очень рада! Она поможет нам – и мы разобьём воеводу Волына, и я опять стану князем Сумт-Воша! И я буду тебе за это очень благодарен. Я велю поставить в честь тебя самого большого идола во всём Сумт-Воше, и мы будем чествовать тебя, приносить тебе богатые дары, приглашать тебя на наши пиршества, и, может быть, даже сама Великая Богиня…
Но тут Чухпелек замолчал, задумался, потом спросил:
– А теперь ты мне честно скажи: ты и вправду царский посол? Или простой гонец? Я в Москве видел много гонцов! Гонцы не имеют никакой цены. Ведь так?
Маркел молчал. Потом спросил:
– А тебе понравилась Москва?
– Нет, – с раздражением ответил Чухпелек. – Очень шумно у вас. И люди очень торопливые. Но ты мне ещё так и не ответил, кто ты.
– Я не хочу заранее говорить тебе об этом, – сказал Маркел. – Да и не нам это решать. Всё решит Великая Богиня, разве не так?
– Возможно, ты и прав, – подумав, сказал Чухпелек. – Разве можно предсказать решение Великой Богини? Иногда она радуется самым неприметным дарам, а иногда, наоборот, отвергает самые дорогие подношения. Так же может случиться и с тобой. Поэтому, пока мы не отрубим тебе голову, ни о чём заранее догадаться нельзя. Так что подождём ещё три дня, придём к Берёзову и там увидим.
После чего он сложил гычевский чертёж, а также поднял с пола Маркелов нож и Маркелов же кистень, спрятал всё это у себя за пазухой, встал и, больше ничего уже не говоря, вышел из горницы. А Маркел сидел и думал об услышанном. Иногда он поднимал руку и трогал себя за шею. Шея была как шея, как у всех. Вот только её скоро могут отрубить, думал Маркел. И ещё: вот же чёртов Агай, как накаркал! Сказал, что Золотая Баба – это Маркелова смерть, и к этому, похоже, всё и движется. Ну да ладно, сразу же подумалось, ведь же не это главное, а главное то, что никому Маркел не должен, только Котьке пять алтын, но это разве деньги, Параска отдаст. А самой Параске всё остальное достанется – и их общее добро, и та кубышка у них под лежанкой, под третьей от стены доской, слава богу, что успел о ней сказать, там и Параске хватит, и Нюське. Вот только матери в Рославль давно гостинцев никаких не отсылал, а так только: свечки во здравие ставил, когда ходил в церковь, но это нечасто – и перекрестился. Опять потрогал шею и опять перекрестился. И опять задумался. Точнее, голова был пуста и ни о чём не думалось. Голову уже как будто отрубили.
Сколько он так сидел, Маркел не помнил. Время, конечно, шло, но Маркел не замечал его. И было совсем тихо.
А после со двора опять послышались удары в бубен, выкрики шамана, топот ляков. Это, значит, уже утро, подумал Маркел. И ещё: значит, дело сдвинулось, пришла подмога, и они скоро будут выступать – пойдут на Берёзов. И там, у всех на виду, как когда-то было на Москве при грозном царе Иване Васильевиче, Маркелу принародно срубят голову. И что?! Воеводу это разве напугает? Маркел горько усмехнулся и подумал…
Но этого лучше не вспоминать, о чём он тогда подумал, а лучше просто сказать, что Маркел от этих дум крепко насупился и посмотрел на волоковое окошко, за которым уже начал пробиваться утренний свет.
Потом по хоромам послышались шаги, откинулась завеса, и в горницу вошёл один из вчерашних отыров. На Маркела он даже не глянул, а походил туда-сюда, посмотрел, похмурился. А как увидал кувшин с водой, сразу же гневно спросил, откуда это.
– Сам не знаю, – ответил Маркел. – Он как ниоткуда появился.
