– А очень просто! У них же разве чего разберёшь? Они же всегда между собой грызутся – остяки с вогулами, вогулы с остяками, вогулы с вогулами, остяки с остяками, и чуть что, сразу ко мне: боярин, рассуди! Вот так и тогда было: не поделили они рыбные угодья, одни вышли напротив Носатого камня колданить, и туда же и вторые. Ну и схватились, и Агай Кондинский взял верх. Побил Сохмата, остяцкого отыра-старосту, перебил его людей и спалил их лодки, поломал колданы. Сохмат сразу к Игичею! Игичей разгневался, пришёл, побил Агая и спалил Кон-городок. Агай побежал к Лугую, они же оба вогулы, двоюродные братья, как тут было Лугую за Агая не заступиться? Ну и они пошли на Игичея. И обдорские с ними пошли, и пелымские, и сосьвинские, то есть всё вогульство. А Игичей один! Вот и стали они Игичея трепать. Трепали очень сильно. Игичей послал ко мне гонца. А с Игичеем у нас, тебе надо было давно это знать, дружба особая. Он всегда везде за нас становится, а мы за него. И я и тогда за него сразу выступил. Ну и побили мы вогулов, а особенно Агая. От него же всё начиналось! И забили Агая в колодки, и отправили в Москву.
– А его брата что? – спросил Маркел. – Убили, говорят.
– Так это же война, – строго сказал Волынский. – Поэтому не только брата, а и сыновей его, и близкую родню, и два городка, Васпалукук да Колпукулук. А как он думал?!
– А девку что? – спросил Маркел.
– А что девку?! – сердито воскликнул Волынский. – Игичей взял девку.
– Для забав, – вставил Маркел.
– Э! – строго перебил его Волынский. – В это дело ты не лезь!
– Как это вдруг не лезь?! – ещё строже ответил Маркел. – Эта девка – теперь государево дело, потому что она – дочь государева слуги.
– Какой это Агай слуга?! – возмутился Волынский. – Вор он! И бунтовщик!
– Ну, не знаю, не знаю, – только и сказал Маркел. – Но на цепи я его не видел. На дыбе тоже. Сидит он себе в Москве, на Строгановском подворье, на всём готовом, и пописывает грамоты, и носит их Щелкалову в приказ, а что в тех грамотах, неведомо. Также неведомо, чем это дело кончится. Так что лучше бы, пока беды не вышло, его дочь у Игичея отобрать и вернуть агаевой родне.
Волынский усмехнулся и сказал:
– Так я и отобрал уже.
Маркел посмотрел на Змеева. Змеев утвердительно кинул. Тогда Маркел, вновь повернувшись к Волынскому, спросил:
– И где она сейчас?
– Здесь.
– Покажи.
– А вот не покажу! – злобно сказал Волынский. – Агай вернётся, ему покажу. А пока пускай сидит, где сидела. Да её здесь некрепко неволят. Она и сама отсюда ехать не захочет, даже когда Агай за ней явится. Вот так!
Маркел опять глянул на Змеева. Змеев молчал. Зато сказал Волынский:
– Да и что нам сейчас далась эта девка? Нам сейчас надо думать, как бы от Лугуя отбиться. Лугую эта девка – тьфу. Ему сейчас подай Сумт-Вош!
– Берёзов, – поправил Змеев.
– Ну, пока что да, Берёзов, – с невесёлой усмешкой согласился Волынский. – А вот когда придёт Сенгеп…
И замолчал, и осмотрелся. Змеев сердито хмыкнул и сказал:
– Брехня этот Сенгеп. Сам Лугуй в него не верит.
– Как это так? – удивился Волынский.
– А так! Если бы он в Сенгепа верил, так не стал бы нам про него говорить, а промолчал бы и дождался бы, когда Сенгеп придёт, а после спалил бы нас во славу Великой Богини. Тьфу! Золотой Бабы, конечно.
– Э, нет! – сказал Волынский. – Плохо ты Лугуя знаешь. А он нам потому об этом загодя сказал, чтобы мы, не дожидаясь Сенгепа, бросили бы город, и тогда вся слава досталась бы одному Лугую, а не ему с Сенгепом пополам!
Змеев нахмурился, подумал и сказал, что, может, оно и так.
– Но это ещё не всё, – сказал Волынский. – Я, думаешь, только об одном себе хлопочу? Да я, если надо… – И вдруг повернулся и позвал: – Кузьма!
Вошёл Кузьма, поклонился. Волынский достал из-за пояса нож, распахнул шубу, срезал у себя с груди, с кафтана, нитку золотого шитья и протянул её Кузьме, сказав:
– Отдай прямо сейчас!
Кузьма взял нитку, поклонился и вышел.
– Что это? – спросил Маркел.
– Так, пустяки, – сказал Волынский, усмехаясь. – А нам пора к столу.
И ещё раз окликнул, теперь уже Леонтия. Леонтий вошёл и с порога сказал, что всё готово. Волынский указал идти за ним. Маркел со Змеевым пошли.
Обед у воеводы был хмельной и сытный. И приготовленный по-нашему, привычно: с кашами и с пирогами с разными начинками, с медком и водочками, настоянными на полезных травках. Но Маркел почти не пил и поэтому почти не закусывал. А Волынский, тот, наоборот, и ел, и пил, и ещё почти без умолку рассказывал про то, как его в первый раз поставили воеводой. Это было восемь лет тому назад на Засечной черте, в городе Белёве. Глушь там, говорил Волынский, несусветная, почти такая же, как здесь, а какая там ещё неразбериха, кумовство! А какие открылись приписки прежнего начальства, а…
Ну и так далее, и очень многословно. Маркел не выдержал и тоже стал, как Змеев, наливать почаще и накладывать побольше.
Так они обедали довольно долго, потом Волынский наконец умолк. Маркел сразу же приободрился, подумал, что вот и пришёл черёд переводить беседу на другое, нужное…
