Но тут Волынский утёр руки и сказал, что пора и честь знать, он же сегодня проснулся ни свет ни заря. А теперь он встал за столом и прибавил, что никого не держит и сам тоже пойдёт вздремнёт часок-другой. Маркел сразу спросил, что ему делать. Волынский с удивлением посмотрел на него и сказал:
– Как это что делать? Ничего сейчас делать не надо. Надо будет, тебя позовут, а пока иди, приляг, пока есть такая возможность.
И что тут поделаешь? Маркел пошёл к себе в чулан и там лежал, подрёмывал, думал о Чухпелеке и об Агаевой дочке, которую, как оказывается, прячут где-то совсем рядом. А Золотая Богиня, правильнее, Золотая Баба, та сокрыта где-то очень далеко, одни говорят, как говорил Волынский, это надо плыть далеко на север по великой реке Оби, а после поворачивать направо, на реку Надым, а другие, что налево, на реку Пырью, а третьи говорят, что никуда не поворачивать, а плыть и плыть всё время к морю… И там люди почему-то гибнут, то ли на них находит мор, то ли их Великая Богиня рвёт на клочья, то ли…
И Маркел заснул.
Когда он проснулся, уже вечерело. Никто к нему не заходил, конечно. Маркел встал, оделся, вышел. Солнце уже зашло, смеркалось. По двору никто не шлялся, было пусто. Зато было много кого на стенах, на подмостях, и оттуда иногда даже постреливали. А вот стреляли вогулы в ответ или нет, было неясно, стрелы же летят почти бесшумно, а поют только тогда, когда во что-нибудь вопьются: тэн-н! Подумав так, Маркел пошёл к воротам и там уже собрался было подняться на стену, но вверху вдруг показался Змеев и строго-настрого велел не лезть, как он сказал, а то могут зацепить стрелой, и что тогда царёво дело?
Маркел спорить не стал, постоял немного и пошёл дальше. Так он обошёл весь берёзовский двор. Двор был как обычный острожный двор, там стояли избы для стрельцов и для посадских, значит, подумалось, сюда тоже пришли надолго, и здесь всё вокруг скоро будет нашим.
Начало совсем темнеть. Маркел вернулся в воеводские хоромы, там его ждал Кузьма. Они сходили на поварню, перекусили, вернулись, легли спать. Но никак не спалось, потому что то и дело было слышно, как постреливают наши пищали или как кто-то кричит. Тогда Кузьма, чтобы этого не слышать, стал рассказывать о том, что днём один раз приходили вогулы, с полсотни, и стреляли горючими стрелами, в стену, стена занялась огнём, наши кинулись тушить, и вогулы подстрелили троих наших. Маркел мысленно перекрестился и спросил, очень ли опасны эти стрелы. Кузьма ответил, что не очень, потому что зимой лук не то, что летом, не такой упругий, это во-первых, а во-вторых, если пойдёт густой снег, то лук тогда почти совсем стрелять не может, потому что тетива у него быстро становится сырой и тянется, и стрелы летят плохо и куда попало. Но, тут же прибавил Кузьма, пищаль в такую непогодь тоже не в радость, да и не видно, куда целиться. Тут же, продолжил он, бывает, так задует, что ничего совсем не видно, и эти нехристи могут подобраться незаметно и вдруг как полезут на стену, что только держись. Или даже просто подбегут к стене, обольют брёвна болотным жиром, подожгут – и тогда и почесаться не успеешь, как у нас всё загорится диким пламенем и выгорит к чертям собачьим! Маркел спросил про этот жир, что это такое и откуда его берут. Кузьма нехотя ответил, что никто из наших этого наверняка не знает, а так только говорят, что вогулы добывают это на верховых болотах, кантым-ма по-ихнему, там будто есть такие чёрные ключи, из которых это бьёт, такое жирное и чёрное, очень горючее. В прошлом году, ещё сказал Кузьма, у Агая такими стрелами сожгли полгородка, они напугались и сдались. Помолчали, а потом Маркел спросил, что означал тот золотой шнурок, который дал ему Волынский. Кузьма на это недовольно засопел и также недовольно ответил, что это дело не его, а воеводское, поэтому пусть Маркел сам об этом у воеводы спрашивает. И развернувшись к стене, уже ни на какие другие вопросы больше не отзывался. Маркел подложил шапку под голову, задумался и долго думал о разном, а потом тоже заснул.
Назавтра поначалу было то же самое: утром Маркел с Кузьмой перекусили и вышли во двор, подошли к воротам, и дальше Кузьма поднялся на стену, а Маркела опять не пустили. Опять Змеев сказал, что не велено. Маркел спросил, кто не велел, Змеев ответил, что воевода.
А самого воеводы на стене не было. Как сказал проходивший мимо стрелец, он так рано никогда не является – и весело хмыкнул. Это он про Агаеву дочку, подумал Маркел, и тут же додумал дальше: беда, когда бабы в наше дело лезут. И ещё: и, может, уже влезли, потому что Агай что говорил, что Игичей, когда разбил его, отобрал у него дочку и взял себе для забав, а теперь она уже вон где – у воеводы, воевода с ней забавится, ему уже не до вогулов!
