– А там будет видно! – ответил Маркел, лёг на лавку и зажмурился.
Кузьма посидел, помолчал, а после не удержался и вышел. К воеводе побежал, подумалось, ну и беги, докладывай. А то ему три года до Москвы! А вот такого не хотел?! Потом ещё подумалось, правда, уже не про Волынского, и так ещё долго думалось о всяком разном.
И так всё думалось и думалось, что когда Маркел наконец очнулся, уже вечерело. То есть он проспал полдня. И никто не приходил звать его на обед. И Кузьма до сей поры не вернулся. Что бы это могло значить? Не пришёл ли раньше времени Сенгеп? Маркел подошёл к окну, присмотрелся и прислушался. Во дворе было темно и тихо.
И тут открылась дверь, вошёл Кузьма и не очень добрым голосом сказал, что воевода требует Маркела к себе. Маркел незаметно вздохнул, взял шапку в руку и пошёл.
Когда Маркел вошёл в ответную, там уже были Волынский, Змеев и ещё один стрелец, назвавшийся Арсентием. Волынский строго, даже можно сказать гневно, посмотрел на Маркела, но ничего не сказал, а только указал на лавку. Маркел сел. И все остальные сидели, Волынский, отдельно, напротив. И он же, Волынский, начал говорить. Сперва он сказал, что как ему донесли его верные люди, Сенгеп со своим войском и в самом деле уже совсем близко и завтра утром сойдётся с Лугуем. В войске у Сенгепа триста лучников и, это тоже правда, много бурдюков с болотным жиром. Они идут и стреляют горящими стрелами. Сказав это, Волынский прибавил:
– Ну да Господь не выдаст! – и перекрестился.
Перекрестились и все остальные. После чего Волынский посмотрел на Змеева. Змеев встал и начал говорить, сколько у него стрельцов с исправными пищалями, и сколько ратных людей, и сколько какого огненного зелья, то бишь свинца и пороха, и сколько сабель, бердышей и прочего. Потом отвечал Арсентий, так называемый нарядный дьяк, правда, наряда было у него всего одна так называемая затинная пищаль, правильней, конечно, пушка, стреляющая ядрами и дробом, а при пушке трое пушкарей. Пушка уже на станине, продолжал Арсентий, так что её можно уже хоть сейчас затащить на надвратную башню, на стрельницу, и потом оттуда и стрелять.
– Докуда у пушки бой? – спросил Волынский.
– До лесу достанет, – ответил Арсентий.
– Как скоро пушка заряжается?
– «Отче наш» не прочитаете, как она уже готова. А если дробом бить, то ещё быстрее получается.
– Дроб это очень хорошо, – сказал Волынский и повернулся к Маркелу.
Маркел утёрся шапкой и встал. Волынский велел ему подробно рассказать, сколько войска у Лугуя и сколько у союзных с ним князей – Бегбилия и Мамрука. Маркел рассказал. Волынский снова посмотрел на Змеева. Змеев сказал, что в прошлом году в Пелыме было ещё горше, а ведь же отбились. И тут же прибавил, что вот бы сейчас пришли сюда наши пелымские, хотя бы с полсотни, мы тогда вогулам показали бы! На что Волынский сердито ответил, что пелымские никак прийти не могут, потому что они сейчас сами в осаде. И так же сургутские к нам не придут, а от Тобольска слишком далеко.
– Так что, – сказал Волынский, – мы можем только на себя надеяться, на наши руки и на нашу веру крепкую.
Тут он перекрестился. И все остальные тоже. Тогда он ещё сказал, что утро вечера мудренее, завтра придёт Сенгеп, а пока что можно отдохнуть, чтобы после рука не дрожала, – и кивнул вначале Змееву, потом Арсентию. Арсентий со Змеевым ещё раз поклонились и вышли.
А Маркел, получилось, остался. Волынский насмешливо посмотрел на него и так же насмешливо спросил:
– Ну что, поговорил с боярыней?
– Какая же она боярыня, если ещё не венчана? – будто бы удивился Маркел.
Волынский почернел от злости и сказал очень сердито:
– Венчана не венчана, это дело не твоё. Надо будет, обвенчаем. А ты чего наплёл?! Зачем ей про Москву рассказывал?
– А что я такого рассказал? – спросил Маркел. – И разве неправду?
– Ну, может, и правду, – ответил Волынский. – Только правда не всегда бывает к месту. Поэтому если не знаешь, к месту ли, не к месту, иной раз лучше придержать язык. А то смотри у меня!
– Так я всегда смотрю, – сказал Маркел. – Служба у меня такая – смотреть да примечать, да спрашивать…
– Молчать! – злобно перебил его Волынский.
Маркел молча пожал плечами. Волынский тоже помолчал, а после сказал уже почти спокойным голосом:
– Ой, не зли меня, Маркелка. А не то кивну стрельцам, и они тебя через тын на ту сторону, к вогулам, выкинут. А я после скажу: не знаю ничего, это он сам туда выпрыгнул. – Волынский засмеялся, повторил: – Сам выпрыгнул, ага! – И снова засмеялся.
Маркел молчал. Волынский перестал смеяться, помрачнел и недобрым голосом прибавил:
– Доведёшь ты меня до греха. Ой, чую, доведёшь. А пока не мозоль мне глаза! Уходи, пока цел!
Маркел пожал плечами, надел шапку, развернулся и пошёл к двери. И так и ушёл, не поклонившись. Шёл по коридору и поскрипывал зубами. А пришёл к себе, сел на лавку и опять заскрипел. Кузьма участливо спросил:
– Может, чарочку налить?
– На службе не пью, – сердито ответил Маркел.
– Так какая сейчас служба?!
– У меня служба всегда!
