Моя мать и её настроения. Я кивнул и направился вверх по лестнице – совершенно не напрягаясь, разумеется. Хотя бы эта перемена была приятной.
Я задержался, чтобы заглянуть в комнату, которая раньше была моей: частично для того, чтобы посмотреть, как она выглядит с моим новым зрением, частично, чтобы протянуть время и собраться с духом. Стены, которые я всегда видел серыми, на самом деле оказались бледно-зелёными. Так много открылось мне теперь, и о столь многих вещах. Я двинулся дальше по коридору.
– Привет, мама, – сказал я. – Что делаешь?
Она сидела в своей комнате и расчёсывала волосы.
– А тебе не всё равно?
Как мне не хватало способности вздыхать.
– Мне не всё равно. Мне не всё равно, мама, и ты это знаешь.
– Думаешь, я не смогу узнать робота, когда его увижу?
– Я не робот.
– Ты не мой Джейк. Что стало с Джейком?
– Я – Джейк, мама, – сказал я.
– С оригиналом. Что стало с оригиналом?
Забавно. Я не вспоминал о нём несколько дней.
– Он, должно быть, уже на Луне, – сказал я. – Дорога туда занимает три дня, а он уехал в прошлый вторник. Сегодня он, наверное, проходит деконтаминацию на Луне.
– «На Луне», – повторила мама, качая головой. – И правда – на Луне.
– Нам уже пора ехать, – сказал я.
– Что за сын бросает отца-инвалида и отправляется на Луну?
– Я не бросил его. Я здесь.
Она не смотрела на меня; она сидела лицом к стоящему на бюро зеркалу и обращалась к моему отражению в нём.
– Именно так ты – настоящий ты – поступал с Ракушкой, когда уезжал из города. Оставлял за себя робокухню её кормить. А теперь ты пришёл и сюда – ходячая и говорящая робокухня, пришёл сюда вместо настоящего тебя, чтобы делать то, что настоящий ты должен был делать.
– Мама, пожалуйста…
Мама покачала головой моему отражению в зеркале.
– Не приходи сюда больше.
– Господи Иисусе, мама, ты что, мне не рада? Мне больше ничто не грозит – ты этого не понимаешь? То, что случилось с папой, никогда не случится со мной.
– Ничего не изменилось, – сказала моя мать. – Ничего не изменилось для тебя настоящего. Мой мальчик по-прежнему носит в голове эту штуку, эту АВМ; мой сын по-прежнему рискует жизнью.
– Я…
– Уходи, – сказала она.
– А как же поездка к папе?
– Ханна меня отвезёт.
– Но…
– Уходи, – сказала моя мать. – И не приходи больше.
– Дамы и господа, – произнёс голос в интеркоме лунобуса, – как вы можете видеть на своих мониторах, мы готовимся перейти на обратную сторону Луны. Поэтому просим вас выглянуть в иллюминаторы и бросить последний взгляд на Землю; она не будет видна из вашего нового дома.
Я повернулся и уставился на полумесяц планеты, голубой и прекрасный. Это был вид, знакомый мне с детства, но когда Карен и остальные старики были детьми, никто ещё не видел Землю такой.
Карен сидела рядом со мной; Квентин Эшберн, мой сосед по космоплану, ушёл поболтать с пилотом лунобуса об их общей радости и гордости. Карен родилась в 1960, а «Аполлон-8» лишь в декабре 1968 года удалился от Земли достаточно далеко, чтобы заснять её всю. Конечно, я не запомнил бы дату вроде декабря 1968, но каждый знал, что люди впервые высадились на Луне в 1969, и я знал, что «Аполлон-8» – первый пилотируемый корабль, покинувший околоземную орбиту – летал на Рождество предыдущего года; учитель в моей воскресной школе в ознаменование этого события как-то раз проиграл нам трескучую запись, на которой один из космонавтов читает из «Книги Бытия».
Теперь же, однако, мы с Карен оба в последний раз смотрели на планету, породившую и нас, и всех наших предков до единого. Хотя нет, это, конечно, было не вполне так. В Солнечной системе жизнь зародилась лишь раз – но на Марсе, не на Земле; жизнь попала на третью планету с четвёртой около четырёх миллиардов лет назад, принесённая туда метеоритами. И хотя Земля, до которой всего около 400000 км, никогда не будет видна с обратной стороны, Марс – легко заметная, яркая точка цвета крови, цвета жизни – будет часто виден на ночном небе Верхнего Эдема, пусть он и находится в тысячу раз дальше Земли.
Я проследил, как ночная часть Земли – чечевицеобразная под этим углом, словно чёрный кошачий зрачок, примыкающий к светлому полумесяцу дневной стороны – коснулся серого лунного горизонта.
Ну что ж. По чему земному я не буду скучать, так это по её гравитации – по крошечному уколу боли, который я чувствовал каждый раз, когда наступал на левую ногу.
Но кого из людей мне будет не хватать? Мамы, конечно – хотя, разумеется, у неё будет новый, долговечный я. И я буду скучать по некоторым друзьям – хотя, если задуматься, их число не так велико, как можно бы было предположить; похоже, я уже примирился с мыслью, что никогда больше не увижу большую их часть несмотря на то, что в большинстве случаев последним, что я им сказал, а они мне ответили, было «Пока». Чёрт, интересно, как мои друзья сойдутся с новым мной. Хорошо бы было узнать…
Да, да, по одному другу я точно буду скучать. По одному весьма особенному другу.
Я смотрел на Землю, смотрел на Ребекку.
Под горизонт ушло уже больше Земли, чем оставалось над ним, а лунобус продолжал свой полёт.
