Пол в центре управления был выложен бежевой и коричневой плиткой, чередующейся в шахматном порядке, и от вида этого узора у Дона кружилась голова, даже больше, чем от зрелища гигантской чаши телескопа и смонтированной над ней 600-тонной инструментальной платформы, видимых сквозь наклоненное наружу окно.
Учёные, журналисты и небольшое количество таких, как он, родственников втиснулись в центр управления.
Электрические вентиляторы стояли на кожухах аппаратуры или лепились к ним сбоку, но, несмотря на раннее утро, жара стояла невыносимая. Дон смотрел, как Сара садится за центральный Г-образный стол и вызывает ответное сообщение со своего ноутбука. Он предложил ей произнести какую-нибудь запоминающуюся фразу – её собственные слова о «маленьком шаге» – но она отказалась; то, что она отправляла к звёздам, было важнее всего, что она могла при этом сказать. Так что, пробормотав лишь «Всё в порядке, запускаю» она кликнула мышкой куда-то в экран, и на мониторе ноутбука появилась надпись «Идёт передача».
Раздались крики, откуда-то появилось шампанское. Дон стоял на периферии собрания, наслаждаясь зрелищем счастливой Сары. Немного погодя седовласый представитель Международного Астрономического Союза зазвенел по своему бокалу с шампанским модной монблановской ручкой, привлекая всеобщее внимание.
– Сара, – сказал он, – у меня есть для вас кое-что. – Он открыл один из укреплённых на стене металлических шкафчиков. Внутри оказался памятный приз: с мраморным основанием, увитой шёлковыми лентами центральной колонной и, наверху, с крылатой Афиной, тянущейся к звёздам. Он наклонился, достал трофей из шкафчика и поднял перед собой, словно оценивая большую бутылку вина. А потом, громко и отчётливо, чтобы услышали все, прочитал надпись на табличке:
– «Саре Галифакс», – сказал он, – «которая догадалась».
Дон поднимался по лестнице, ведущей от полуподвальной квартирки Леноры наружу. Уже перевалило за одиннадцать, а район здесь, как она сказала, был не слишком спокойный. Но сердце у него колотилось не из-за этого.
Это случилось так быстро, хотя и было очень наивно с его стороны не догадаться, к какому завершению вечера клонит Ленора. Но прошло уже шестьдесят лет с тех пор, как ему в прошлый раз было двадцать, и даже тогда он разминулся с сексуальной революцией на десять лет. Свободная любовь 1960-х была для него слишком рано; как война во Вьетнаме и Уотергейт, это были вещи, оставившие по себе лишь смутные детские воспоминания и, разумеется, никакого непосредственного опыта.
Когда же, в пятнадцать, он начал собственные неумелые вылазки в область секса – по крайней мере, секса вдвоём – люди уже боялись болезней. А одна девочка из его класса уже успела забеременеть, и это оказало остужающий эффект на остальных. И всё же, хотя моральная сторона секса тогда уже не была существенной – каждый в поколении Дона хотел этим заниматься, и очень немногие, по крайней мере, в зажиточном пригородном районе Торонто, где он вырос, считали, что этого нельзя делать до брака – сам акт всё ещё считался чем-то серьёзным, хотя, если вспомнить, что началось десять лет спустя, их страхи подцепить гонорею или лобковых вшей казались откровенно смешными.
Но – как это говорится? Старое снова становится новым? СПИД, слава Богу, был побеждён – почти каждый ровесник Дона знал кого-нибудь, кто умер от этой проклятой болезни. Большинство других передающихся половым путём болезней также были уничтожены или очень легко излечивались. А безопасные, фактически стопроцентно надёжные средства химической контрацепции для мужчин и женщин были легко доступны в Канаде. Всё это в комбинации с общим спадом напряжённости привело ко второй эре сексуальной открытости, невиданной со времён Хейт-Эшбери[134], Рокдейл-колледжа[135] и, конечно же, «Битлз».
Но, думал Дон, шагая по разбитому тротуару, он знает, что это всё отговорки. Неважно, в каком состоянии находится мораль современной молодёжи – она не из одного с ним мира. Важно то, что думает его поколение – он и Сара. Он сумел прожить шестьдесят лет, даже раз не сбившись с прямого пути, и вдруг – бабах!
Сворачивая с Эвклид на Блур, он достал датакомм.
– Звонить Саре, – сказал он; ему нужно было услышать её голос.
– Алло?
– Привет, дорогая, – сказал он. – Как… как спектакль?
– Отлично. У того парня, что играл Тевье, голоса немного не хватает, но он всё равно очень хорош. А как твои крылышки?
– Здорово. Просто здорово. Я сейчас иду к метро.
– О, хорошо. Только я тебя уже, наверное, не дождусь.
– Конечно, конечно, ложись. Только оставь мою пижаму в ванной.
– Ладно. Увидимся.
– Ага. И…
– Да?
– Я люблю тебя, Сара.
Когда она ответила, в её голосе слышалось удивление.
– Я тоже тебя люблю.
– И я уже иду домой.
– Но я всё равно не понимаю, – сказал Дон в 2009, после того, как Сара догадалась, что первое послание с Сигмы Дракона – это опросный лист. – Я не понимаю, с какой целью инопланетяне могут интересоваться нашей моралью и этикой. Ну, то есть – разве им не всё равно?
