– Это будет непросто, – сказал Фрэнк, качая головой. Предвечернее солнце раскрашивало кабинет оттенками сепии. – Ну, то есть, Хаск не сможет расположить присяжных к себе дружелюбной улыбкой или чем-то таким – улыбаться он физически не может, и, честно говоря, от вида этих его ржавых дентальных пластин у меня по спине мурашки. И не должен ли хороший обвиняемый демонстрировать больше ужаса при виде фотографий с места преступления? Я надеялся, что тосокское табу на внутренние дела сработает в нашу пользу, но всё, что Хаск может – это складывать щупальца на голове в разные фигуры, значения которых присяжные всё равно не понимают.
– Не нужно недооценивать присяжных, – сказал Дэйл. – Они гораздо сообразительней, чем может показаться. Приведу вам один пример: как-то раз я вёл дело о нанесении личного ущерба; обычно я этим не занимаюсь, но тогда оказывал услугу другу. Наша позиция состояла в том, что потерпевший получил повреждения из-за неисправного ремня безопасности в машине. Так вот, во время процесса каждый раз, как я об этом упоминал, я снимал очки. – Он продемонстрировал. – Видите? Когда я сделал это несколько десятков раз, у присяжных выработался рефлекс. И потом, когда производитель машины попытался указать на другие причины, которые могли привести к аварии, я просто снял очки. Я не сказал ни слова, ничего не было занесено в протокол. Но я снял очки, и присяжные вспомнили о неисправном ремне безопасности. Мы тогда выиграли 2,8 миллиона.
– Вау!
– Если присяжные могут выучить, что «снятые очки» означают «неисправный ремень безопасности», то они также смогут выучить, что «щупальца опали» означает, что тосок испытывает отвращение. Не беспокойтесь. Я думаю, наши присяжные знают Хаска и других тосоков гораздо лучше, чем вы думаете.
– Значит, мы должны дать Хаску выступить.
– Возможно… но я всё равно беспокоюсь. В девяти случаях из десяти это катастрофа, и…
Дверь кабинета Дэйла открылась, и вошёл Хаск.
– Я хочу давать показания, – сразу же сказал, опуская свой вес на одно из тосокских сидений.
Дэйл и Фрэнк обменялись взглядами.
– Я бы не советовал, – сказал Дэйл.
Хаск секунду помолчал.
– Это решать мне.
– Конечно, конечно, – сказал Дэйл. – Но вы раньше ни разу не видели уголовного процесса; я же видел сотни. Давать обвиняемому говорить – это почти всегда ошибка.
– Почему? Каковы шансы на то, что они признают меня невиновным, если я не стану выступать?
– Никто не знает, о чём думают присяжные.
– Это неправда. Ваше теневое жюри уже проголосовало за признание меня виновным, разве не так?
– Нет, не так.
– Вы лжёте.
Дэйл кивнул.
– Хорошо, хорошо. Но даже будь это так, выпускать вас почти наверняка будет плохим ходом. Это можно делать только тогда, когда ничего другого не остаётся.
– Вот как сейчас, – сказал Хаск. Как всегда, его природный голос усиливался от начала реплики к концу, и было непонятно, утверждение это или вопрос.
Дэйл снова вздохнул.
– Надо полагать. Но вы ведь знаете, что Линда Зиглер будет иметь право подвергнуть вас перекрёстному допросу?
– Я это понимаю.
– И всё равно хотите выступить?
– Да.
– Ну ладно, – сказал Дэйл, смиряясь. – Но мы выпустим вас первым.
– Почему первым? – спросил Хаск.
– Потому что если Линда вас выпотрошит – простите мне эту метафору – то мы попытаемся исправить ситуацию с остальными свидетелями защиты. – Дэйл поскрёб подбородок. – Мы должны поговорить о вашем выступлении – обсудить, что вы скажете.
– Я собираюсь говорить правду, разумеется. Правду, всю правду и ничего, кроме правды.
Дэйл поднял брови.
– В самом деле?
– Вы этого не знаете, не так ли? – спросил Хаск.
– Не знаю чего? Что вы невиновны? Конечно, я в это верю, Хаск, но…
– Нет. Не знаете, говорю ли я правду.
– Гмм. Нет. А это так?
Хаск не ответил.
На следующий день у входа в здание Уголовного суда собралась даже большая, чем обычно, толпа репортёров. Десятки репортёров выкрикивали вопросы Дэйлу и Фрэнку, но Дэйл ничего не отвечал. Внутри зала суда возбуждение было почти осязаемым.
Судья Прингл вошла, поздоровалась, как обычно, с представителями сторон и присяжными, потом посмотрела на Дэйла.
– Защита может начать опрос свидетелей, – сказала она.
Дэйл встал и перешёл на место ведущего опрос. Он секунду помолчал, нагнетая драматизм, и потом произнёс своим низким дарт-вейдеровским голосом:
– Защита вызывает Хаска.
Зал суда возбуждённо загудел. Репортёры подались вперёд.
– Секунду, – сказала судья Прингл. – Хаск, вам известно о том, что вы имеете абсолютное конституционное право не давать показаний? Никто не может принудить вас к этому, если вы сами того не желаете.
Хаск, который уже поднялся со своего специального сиденья за столом защиты, ответил:
– Я понимаю, ваша честь.
– И никто не принуждал вас к даче показаний?
– Никто. На самом деле… – Он замолк.
Дэйл сохранял бесстрастное выражение лица, но внутренне испытал облегчение.
