Бригадир слегка приоткрыл вентиль, сдвинул рукав куртки и посмотрел на часы.
– Ща, прибежит, как миленький.
Прошло пять минут. Иваныч взялся за вентиль и сделал еще два оборота. Но даже после полного включения воды в подвал никто не явился. То ли вредитель успел устранить неполадки, то ли в этот самый момент боролся с внезапным наводнением в квартире.
– Хоть бы предупредил, что стояк перекрыл, – в сердцах сплюнули мужики. – А то из-за этого охламона весь дом без воды сидит. А виноваты кто? Мы, кто ж еще!
– Ну как? – поинтересовался у Иваныча Ромашкин, когда бригада ввалилась с мороза в диспетчерскую.
– Порядок. Вызовы есть?
– Не, футбол все смотрят. Только эта психованная с Молодежной никак не уймется.
– Ну так мы съездим?
– Ладно, валяйте.
– Ты с нами? – обернулся в дверях Иваныч ко мне.
– Нет, он со мной, – опередил меня Ромашкин. – Я тут еще пару случаев вспомнил. Ты ведь никуда не торопишься?
– Никуда, – кивнул я. Было видно, что мастеру до смерти хочется с кем-то поговорить.
– Ну и отлично! Тогда слушай. Только ты про это не пиши, я тебе как другу, не для печати. В общем, одному мужику в Новый год жена на бутылку не дала, так он психанул, пошел и снес молотком в сортире вентиль с горячей водой. И сам, дурак, ошпарился и шесть этажей затопил. Отомстил, называется. Полгода потом соседям ущерб возмещал.
– А жена тоже дура, – внезапно разозлился он. – Бутылка сколько стоит, а ремонт сколько? Вот люди! Ни ума, ни фантазии. Еще есть умники, сантехнику под давлением меняют. У одного такого, помню, вентиль сорвало. Звонит: с чего бы вдруг? А воду-то кто за тебя перекрывать должен, – спрашиваю. – Я что ли? Там давление шесть атмосфер. А он мне, знаешь, что. Я, говорит, думал, раз дом маленький, значит, и давление так себе. Во дает!
– А бывают и совсем дурацкие звонки типа: «У меня пока батареи не грели, телевизор показывал, а сейчас греют – не показывает», – хихикнул Ромашкин. – Слушай, а тебе часто психи в твоей профессии попадаются?
– Да постоянно! – выпалил я.
Сумасшедшие наведывались в нашу редакцию с завидной регулярностью. Чаще всего осенью и весной. Одни жаловались, что враги изводят их ультразвуком и облучают рентгеновскими лучами, другие обвиняли соседей – те якобы, травят их ядовитыми газами, который закачивают в электрические розетки.
Мадам Галин, пожилая экстравагантная дама в шляпе с перьями, бывшая учительница французского языка, заваливала отдел писем виршами собственного сочинения. Стихи посвящались двум известным в городе психиатрам, лечащим врачам мадам Галин.
Она любила их безответной платонической любовью. По очереди. Сначала одного, потом другого. В моменты, когда возлюбленные в ее галоперидольной реальности менялись местами, она, чрезвычайно возбужденная прибегала в редакцию и требовала тетрадку со стихами назад. Тут же на коленке перечеркивала ненавистное имя, вписывала другое и со словами «вот теперь можно печатать», счастливая, уходила домой. Стихи, конечно же, никто не публиковал, но мадам Галин втайне была этому даже рада. Она боялась ненароком обидеть обделенного любовью соперника – не ровен час чувства к нему вспыхнут опять, ну и как тогда бедной женщине быть? Снова слетать с катушек?
Пчеловод «с приветом» Евграф Мордин специализировался на ауре, НЛО и лечении всех болезней прополисом и пчелиной пергой. Он появлялся в редакции с рамочкой в виде буквы Г и методично обходил кабинеты, выискивая в них гепатогенные зоны. Попутно запугивал барышень из канцелярии, что те никогда не «рОдят», поскольку ксерокс и принтер – зло. Барышни не обращали на тронутого пчеловода внимания. Зато опасались другого психа по кличке «Маньяк». «Маньяк» обзванивал телефоны редакции строго по четвергам. Хорошо поставленным голосом он сообщал, что облачился в дамское белье с кружевами. Барышни взвизгивали и отбрасывали от себя трубку с таким неподдельным ужасом, будто только что сжимали в руках очковую змею. Псих перезванивал. Пока однажды не нарвался на завотделом писем Варвару Ивановну Суровцеву, за плечами которой простирались сорок лет непрерывного журналистского стажа.
– На мне трусы и лифчик, – как обычно начал он
– Записала. Дальше? – не переставая строчить в номер, осведомилась заведующая.
– К-кружевные трусы и лифчик…– запнувшись, уточнил псих
– На мне тоже. Дальше что?
Маньяк бросил трубку. Больше в редакцию он не звонил.
Я мог бы долго рассказывать Ромашкину о редакционных сумасшедших.
Временами мне казалось, что я окружен одними безумцами, и с каждым днем их ряды множатся, сжимая газету, а заодно и меня в кольцо. От их жалоб путались мысли, голова пухла, хотелось выставить надоедливых посетителей вон, но я боялся, что меня сочтут невежливым, и выслушивал стариковские бредни, проклиная себя в душе за мягкотелость.
– А тебе твоя работа нравится? – неожиданно спросил меня Ромашкин.
– В смысле?
– В прямом, – он встал из-за стола и, подойдя к темному окну, всмотрелся в свое отражение. – Тебе никогда не хотелось начать все заново, уйти из газеты, например?
