– Иногда я ничего не вижу, – сказал он. – Иногда просто что‑то слышу. Слова, которые трудно разобрать – или же совершенно отчетливые. Иногда являются также образы. Что странно, они могут и не разговаривать со мной. Необязательно. Эти кружащие над головой бывшие – да уж, непременно, однако в целом это выглядит так, словно там где‑то жизнь продолжается, а я исключен из этой жизни, потому что сам устранился, и возникает сильное чувство, будто я что‑то сделал неправильно. Все они оттуда, из прежней моей страны, понимаешь? Все.
Улыбка с его лица исчезла. Он выглядел очень расстроенным.
– Я читал насчет природы видений, – сказал он. – Жанна д’Арк. Иоанн Богослов. Есть сходство. Иногда это мучительно. Иногда это возникает как будто изнутри, из области пупка, и словно выдирается из твоего тела. В другой раз они кажутся полностью внешними. После видения обычно вырубаешься. Очень изнурительно. Вот что я хотел тебе сказать. А теперь скажи, что ты об этом думаешь.
– Не так важно, что я думаю, – возразил я. – Скажи мне, что думаешь сам: отчего это происходит?
– Думаю, я плохо расстался с ними, – сказал он. – Я был в скверной форме. Уехал, не примирившись. Тут тебе непросто будет понять, про что я. Семейные духи гневаются на нас, божества места. Есть правильный способ делать такие вещи и есть неправильный: я, все мы, мы просто выдрались оттуда, оторвали тот край страницы, где были нарисованы, это своего рода насилие. Нужно примириться с прошлым. Сейчас у меня сильнейшее ощущение, что я больше не различаю свой путь. Как будто бы и нет пути вперед. Или – для того чтобы найти путь вперед, нужно проделать путь назад. Вот что я думаю.
– О чем ты говоришь? – спросил я. – То есть можешь ли ты совершить какие‑то приношения, чтобы умилостивить это – что бы оно ни было? Для меня эти воды чересчур глубоки. Я не вижу дна.
– Я должен вернуться, – сказал он. – В любом случае Уба хочет посмотреть страну. Так что это будет два в одном, туристическая поездка и исцеление от ностальгии. Считай, меня гонит потребность понять, есть ли где‑то некое “где‑то” для меня. Будешь думать так, и твое рационалистическое мировоззрение не подвергнется опасности.
Последние слова он произнес почти гневно. Однако тут же улыбнулся, извиняясь, корректируя резкость своего тона.
– А что с тобой, как ты считаешь, произойдет, если ты не поедешь?
– Если я не поеду, – произнес он, – тогда, я думаю, темная сила из прошлого перелетит сюда с другого конца света и, возможно, уничтожит нас всех.
– Ох!
– Может быть, уже слишком поздно. Может быть, темная сила уже приняла решение. Но я должен попытаться. А Уба тем временем будет гулять вечерами по Марина-драйв, любоваться висячими садами на Малабар-Хилл, наведается в киностудию, и, вероятно, мы смотаемся сверх программы посмотреть гробницу Тадж-Биби в Агре, почему бы и нет.
– Скоро едете?
– Сегодня, – сказал он. – Пока еще не поздно.
Каждый раз, когда я узнавал что‑то о прошлом этой семьи, все отчетливее проступали зияния в семейном нарративе Голденов. О многом умалчивалось, и трудно было понять, как проникнуть за окутывавший эту историю покров. Апу вроде бы чего‑то боялся, но что бы это ни было, это явно не было привидение. Скорее скелеты в шкафу. Я заметил, что вновь обдумываю, далеко не в первый и не в последний раз, ту историю, которую Нерон Голден поведал мне в “Русской чайной” при первом нашем совместном туда визите, историю “Дона Корлеоне”.
В тот день – позже – я сказал Сучитре:
– Хотел бы я поехать вместе с ними. Вероятно, это важная часть сюжета.
– Если ты снимаешь псевдодокументальный фильм, – ответила она, – то выдумай эту часть.
Это меня слегка шокировало.
– Просто взять и выдумать?
– У тебя достаточно воображения, – сказала она. – Пусти его в ход.
Золотая история, припомнилось мне. Так римляне обозначали вымысел, безудержный полет фантазии. Ложь.
