– Тебе угасать, жене расцветать! – шепчет на ухо больному невидимый бес. – На ее алые щечки и белую грудь желающие найдутся. Медовая она у тебя, сладкая, на лебяжьих перинах выхолена, отборными лакомствами выкормлена, в приворотных травах купается, чародейным рушником утирается. Ты в ней души не чаешь, а она мимо глядит, молодым дружинникам улыбается. Нешто станет в терему сидеть да слезы по тебе лить?
«Вот бы забрать ее с собой, в вечно цветущий сад, обещанный христианским богом, – думает князь. – Горе! Нету ныне такого обычая, чтобы жена мужа сопровождала в загробный мир! Старики сказывают, вожди диких племен были не дураки – не только коня, оружие и слуг с ними погребали, но и молодых красавиц. Чтобы услаждали они владык на том свете так же, как и на этом...»
Все это раскрылось перед волхвом ясно, зримо, как будто он читал мысли умирающего.
– Твоему мужу недолго осталось, – вымолвил он. – Готовься к тризне, княгиня Радмила.
– Это имя мать мне дала, а крестильное у меня другое. Ты настоящий волхв, раз угадал то, что только я знала. Скажи, как мне быть теперь?
Она заплакала, закрыла ладонями лицо. Пальцы тонкие, праздные, с розовыми ногтями, в золотых перстнях; запястья хрупкие, тонут в широких рукавах крестьянской рубахи. Княгиня из предосторожности оделась простой теремной девкой, закуталась в плат до бровей. А только у кого еще такие блестящие бровки над томными очами? Да и походку, стать горделивую не спрячешь ни под какой одеждой.
– Мужнин брат тебя, молодую вдовицу, в беде не оставит...
– Давно на меня глаз положил! – вскинулась она. – И ты про то знаешь? Боюсь его пуще волка лесного! Он на меня за русальные пляски взъелся, говорит, околдовала я его греховным беснованием, бесстыжей вертлявостью... – Она застыдилась, залилась жарким румянцем и понизила голос: – А сам облизывается, будто кот, так и съел бы! Он ко мне не по-родственному льнет – в полюбовники набивается.
– Зачем же ты плясала?
– Обижаются наши боги, урожая уж второй год не дают. Голод по деревням, бунты. Надобно задобрить, дождя испросить, плодородия.
– Не княжеское занятие – русальство. Идольские игры не к лицу тебе. Как в собор после ходишь? Как исповедуешься?
Она насупилась, топнула ножкой в красном башмачке. Подумала бы, откуда у простой прислужницы такая обувка. Тем лапти за счастье.
– В нашем роду женщины всегда верховодили в русалиях, – шепнула она. – Церковь одно, а дедовские обычаи – другое.
– Предков чтить надо, – согласно кивнул волхв.
