Сурово встретила уральская тайга четырех юных разведчиков. Без конца и без края глухой лес. Ночью он подступает к костру, холодный, темный, таящий неясные шумы. Но не только с лесом и с топкими болотами пришлось иметь дело юным путешественникам. Люди не хотели пускать их к золотому истоку, и они были страшнее и беспощаднее леса. Этих людей отцы называли врагами Советской области. Зимовка на Сорочьем Ручье была последним их убежищем. О том, как победили ребята в борьбе за золотой исток, рассказывается в этой повести.Автор повести Андрей Павлович Ромашов— журналист. Он родился в 1926 году в деревне Шляпины Пермско-Ильинского района Пермской области. Кончил историко-филологический факультет Пермского университета. «Золотой исток» — вторая книга А. П. Ромашова, выходящая в «Библиотеке путешествий и приключений», первой была повесть «Лесные всадники» (1960 год). Кроме того, вышли отдельными книгами повесть А. П. Ромашова «Раннее утро» (1957 год) и рассказ «Невеста» (1960 год).Художник Ю. К. Лихачев
Яков проснулся рано… Через круглое волоковое окно полз в зимовку синий утренний свет.
Рядом, уткнувшись лицом в мох, спал Никифор, маленький и сухой, как подросток. Старик шевелил во сне пальцами.
— Опять ему деньги приснились, — догадался Яков. Толкнув Никифора в бок, он слез с нар и вышел из избушки.
Было уже светло. Только под старым кедром лежали на траве черные пятна — остатки ночи.
От дверей к Сорочьему Ручью тянулась дорожка из песка и гальки. По утрам она сильно пахла водой. Яков не сделал и пяти шагов по ней — загорелось золотое солнце над лесом, дорожка вдруг будто вспыхнула вся и заиграла разноцветными огнями.
Яков спустился в сухой еще лог.
Обжигая лицо, наскоро умылся в ручье и пошел обратно.
У дверей зимовки стоял на коленях Никифор.
— Давай, што ли, золотишко! — подойдя к нему, сказал Яков. — Успеешь богу зубы заговорить. Мне идти надо.
Старик вскочил на ноги.
— Чево давать, чево! — закричал он, прыгая перед Яковом. — Комиссаришь! Мое золото… Мое!
— Вестимо, твое…
— Неделю робил как проклятый. А ты скрадешь золотишко, и поминай как звали… Господи, спаси и помилуй!
— Дурак ты, Никифор. Чего бы красть? Много ли намыли…
— Скрадешь! Скрадешь! — не унимался старик.
— Заладил… Твое золото мне просто взять. Мякну тебя по башке и кончено. Мне — што ты, што комар — все едино. Только у меня совесть есть.
Никифор попрыгал еще, пошумел и успокоился: не раз ходил в поселок Яков с золотом и всегда возвращался, приносил, кроме харчей, то рубаху сатиновую, то новые сапоги ему. Дураком жил мужик на земле, не скупился.
Однажды Яков признался Никифору.
— Не уйти мне, — сказал он, — отсюда по своей воле. Околдовала меня жила, как девка красная…
Старик не поверил ему, но спорить не стал — выгоды не было. Колдовство это лучше веревки держало старателя на Сорочьем Ручье…
Все понимал Никифор, но без ругани отдать свое золото в чужие руки не мог. Поругавшись, он надел рыжие бахилы и пошел провожать Якова до Глушихи, большой и своенравной, речки.
От зимовки сразу начинался лес, глухой, мрачный… Никифор будто привык к нему, притерпелся. Из двух зол выбрал меньшее — лучше уж лес, чем коммунисты. Но сегодня лес показался ему еще неприветливее и глуше.
Он догнал Якова, толкнул его в широкую спину и спросил:
— А в Сибири комары есть?
Спросил так, без толку, чтобы голос человеческий услышать. Яков ему не ответил, и Никифор, обругав его «челдоном», начал думать… А думал он всегда об одном — кто такой Яков Дубонос? На счастье свел его господь с угрюмым старателем или дал всевышний промашку?
Встретились они прошедшей зимой, на собрании… Вспомнил Никифор холодный амбар; стены закуржавели от мороза, потолок весь в соленой паутине. Люди пришли на собрание прямо с работы, усталые, голодные, в мокрой одежде. Выступали по очереди, но каждый свое отстаивал. Особенно парень один старался, всех перекричать хотел… «Голубым назовем наш город, — орал парень, — в нем мечта наша о светлой жизни сбудется»… А в амбаре темно, холодно, от людского тепла пар над головами гуще тумана. Пожилые тоже кричали разное…
— Химградом назвать надо!
— Сосняками!
— Именем Ленина!
Никифор слушал их недоверчиво, думал: кого обманывают — себя или начальство?
До глубокой ночи спорили тогда строители, спорили весело, украшали словами жизнь.
Рядом с ним стоял огромный мужик в длинноухой сибирской шапке.
— Город — не тайга, — ворчал сибиряк, — в ем человек как в мышеловке.
— В чечки играют люди, — поддержал сибиряка Никифор. — Хозяина на них нет. Пошли, чево сказки ихние слушать!
На улице темно было, сыро и неуютно. Сверху небо черное, как опрокинутая сковородка, слева тайга подступает, справа тихо костры горят.
Прошли шагов десять. Никифор спросил:
— Как звать-то тебя, человек хороший?
— Яковом, — ответил сибиряк. — А фамилия моя — Дубонос.
— Крепкая фамилия… Гляжу я на мужиков, Яков, и диву даюсь — чему радуются? Завод хотят строить, каменный город топором да лопатой.
— Сила, однако, в людях немалая. Вижу… А меня в тайгу тянет, старик!
— По теперешним временам, Яков, только в лесу и спасаться от глупости людской… Бежать отсюда норовишь?
— Мне город не нужон. У меня от людей и шуму голова болит. Хвораю…
Подумал тогда Никифор, что дураком прикидывается сибиряк, но промолчал. Двоим бежать со стройки сподручнее. А бежать все равно надо.
На другой день он долго искал Якова на стройке, ходил от бригады к бригаде, залезал в котлованы, спрашивал:
— Дубонос, часом, не у вас?
Отвечали весело:
— Не водится. Дубонос — птица южная. В Киев поезжай, старый. Там и спросишь.
Вылез Никифор из котлована, огляделся: версты на четыре растянулись строительные площадки, людей копошится на них не одна тысяча. Легче иголку найти в стоге сена, чем Якова здесь.
Только через две недели увиделись они. Никифор шел из церкви и завернул по пути в гости, к знакомому солевару. У него сидел Яков, за столом, пьяный, и уговаривал хозяина:
— Ты мне поверь. Слово старателя крепкое!
