На рассвете пошел дождь. Чумбока учуял его еще до того, как упали первые капли, разбудил Сизова и Красюка, заставил их сесть спина к спине, сам сел и накинул на головы оленью шкуру.
Дождь был сильный, но недолгий, не погасил костер.
— Куда иди, капитана? — спросил Чумбока, когда они встали, размялись после неудобного сидения.
— Мы — в Никшу. Пойдешь с нами?
— Пойдешь, пойдешь. Патрона нада, кухлянка нада…
— Чего ты за меня решаешь? — внезапно обиделся Красюк.
— А тебе больше некуда идти.
— Все равно спросил бы…
Сизов засмеялся.
— Экие мы гордые.
— Не гордые, а все равно нечего за меня командовать.
— Вот тебе раз. А я думал: тайга тебя кое-чему научила. Собирался дело предложить.
— Какое дело? Что ночью говорил?
— То само собой…
— Ну?
— Я еще подумаю, годишься ли. И ты тоже подумай.
— О чем?
— О будущем. О чем еще?
— Начал, так уж давай продолжай.
— Сейчас идти надо. Потом поговорим.
Весь этот день пробирались они по остывающей гари. Лишь к вечеру, перейдя широкое каменистое русло мелководной речушки, оказались в зеленом лесу, не задетом черным крылом пожара. Сизов чувствовал себя совсем здоровым: парилка пошла на пользу.
На следующую ночь наломали для подстилки ароматных веток пихты. У Чумбоки в торбе нашлось по куску прокопченного мяса. Для заварки чая сушеная трава тоже нашлась. Насытившись, разлеглись на мягких ветках. И тут Красюк спросил:
— О каком деле говорил-то?
— О старательстве.
— По тайге мотаться?!
Красюк даже привстал от негодования.
— Старательство — это не только поиски золота, но и добыча.
— Было бы где добывать.
— Я знаю одно место.
— А может, там нет ничего.
Сизов достал из кармана небольшой узелок, развязал.
— Это, по-твоему, ничего?
На тряпице поблескивали три самородка — два размером с ноготь, а один большой, почти с наручные часы.
— Откуда? — выдохнул Красюк.
— Оттуда. Вот я тебе и предлагаю: сдавай золото, освобождайся и… сколачиваем артель. Я, ты, Аким… — Сизов обернулся к Чумбоке. — Ты как, согласен?
Чумбока взял крупный самородок, осмотрел его со всех сторон, понюхал, попробовал на зуб и положил обратно.
— Моя охотника.
— Хороший охотник при артели — то, что надо.
Чумбока вздохнул, ничего не ответил, потянул на голову оленью шкуру.
— Ну, чего молчишь? Пойдешь в артель?
— Моя думай, — глухо ответил Чумбока.
— А ты как? — повернулся Сизов в Красюку.
— Моя тоже думай, — засмеялся тот.
— Ну, думайте. А я спать буду. — Он резко повернулся на бок, зашуршав ветками пихтовой подстилки, выругался. — Другие бы прыгали от радости, а они думают. Мыслители… Впрочем, думайте, идти еще далеко.
Он прислушался, ожидая ответа. Чумбока тихонько похрапывал. Что с него взять? Человек не от мира сего. Но молчал и Красюк, и это удивляло.
Сизов решил до самой Никши больше не заговаривать на эту тему. Пускай сами соображают. С этой мыслью он уснул. И спал крепко и спокойно, как не спал уже очень давно.
"Три солнца", как говорил Чумбока, шли они по тайге. Лишь "четвертое солнце" высветило в распадке извилистую линию узкоколейки.
К вечеру того же дня они были в Никше, разбросавшей одноэтажные окраинные домики по склону сопки. В центре поселка тянулись ряды белых двух-трехэтажных блочных домов. На фоне крутого затененного склона они выглядели театральной декорацией. За домами гигантскими ступенями взбирались в гору тоже ослепительно белые в лучах солнца корпуса обогатительной фабрики. Там, за ними, во тьме, это Сизов знал, находились глубоченные карьеры, на дне которых ковши экскаваторов выгребали из тела горы раздробленный взрывами темно-бурый, твердый, как гранит, оловянный камень — касситерит. Самосвалы везли этот камень к верхнему корпусу комбината и сбрасывали в бункер, где касситерит дробился в крошку, пригодную к дальнейшей обработке. Он и сейчас громыхал, этот бункер, оттуда на всю округу разносились хруст и чавканье, будто в глубине бункера сидел ненасытный зверь, жадно грызущий камни.
Чем ближе подходили они к крайним домам поселка, тем все больше охватывали Сизова волнение и тревога. Редкие прохожие с интересом посматривали на экзотического вида троицу, но всеобщего внимания, чего больше всего опасался Сизов, не было. Что из того, что черны и оборванны: люди из тайги пришли. Если сами пришли, значит, все в порядке, бывает хуже.
Татьяна, вдова Саши Ивакина, жила на окраине в двухквартирном домике, четвертом от коновязи — шершавого, изгрызенного лошадьми бревна, лежавшего на низких стойках посередине улицы. К этой коновязи когда-то они, возвращаясь из экспедиций, привязывали лошадей и шли к нему, к Саше, пить чай, отмываться и отогреваться. Каждый раз Сизов отнекивался, и каждый раз Саша настаивал, уводил его к себе домой. Жалел одинокого и бездомного.
— Вы погодите тут, — сказал Сизов своим спутникам, подойдя к коновязи, — я все разузнаю, а потом решим, что и как.
