– Сейчас найду… Вот. Эту с фронта в сорок четвертом прислал, а это он после войны фотографировался.
Широкоплечий, лобастый, с грустными усталыми глазами – это уже послевоенный снимок. Фронтовой – вместе с двумя товарищами; судя по всему, Ахутин среднего роста. Среднего? Лже-Ахутин был высок…
– Это все? – спросил Савин, указывал на фотографии.
– Да были еще, много. Куда девались – ума не приложу. Наверное, при переезде потерялись.
«При переезде? Очень странно… Значит, кто-то не хотел оставлять их в альбоме. Кто? Похоже, этот человек был вхож в дом Ахутина…» – подумал Савин.
– Агафья Ниловна, вы не вспомните, у Григория Фомича был друг или товарищ, может быть, знакомый, где-то его возраста или чуть постарше, высокого роста, примерно как я? Савин положил перед Агафьей Ниловной фоторобот лже-Ахутина.
– Посмотрите на фотографию, – сказал он с надеждой. – Возможно, здесь кое-что и не соответствует подлинному изображению. Это… как бы вам объяснить?.. вроде рисунка плохого художника. Так что иногда кое-какие черты лица искажены. Посмотрите внимательно. Этот человек прихрамывал на левую ногу…
Агафья Ниловна надела очки, долго всматривалась в фоторобот, пришептывая губами, затем медленно и как бы нехотя положила фотоснимок на стол. Некоторое время она молчала, разглаживая на белой скатерти невидимые глазу складки своей морщинистой рукой. А затем как-то виновато посмотрела поверх очков на Савина и тихо сказала:
– Ахутин это…
Алексей неожиданно заболел.
На второй день после разговора с вербовщиком РОА у него поднялась температура до сорока градусов, голова раскалывалась от нестерпимой боли, сухой жар и озноб трепали тело. Временами он терял сознание, бредил. Ему разрешили встать с постели только через десять дней. Все это время возле него дежурил врач из заключенных, француз по национальности, и санитарка – немка…
Алексей стоял у окна, с удивлением всматриваясь в картину, представшую перед ним: густой, ухоженный парк с аллеями, робкая зелень весенних газонов, окрашенные в белый цвет скамейки возле фонтанов. Только сейчас он заметил, что находится не в палате с зарешеченным окном, а в просторной светлой комнате с гобеленами на стенах и коврами на паркетном полу. Видимо, во время болезни его перевезли сюда из шталага VIIIВ.
– Как самочувствие?
Бесшумно ступая по коврам, к нему подошел тощий вербовщик и положил ему руку на плечо. Алексея передернуло от этой фамильярности. Ничего не ответив, он опустился в кресло с высокой резной спинкой.
– Та-ак… Уже явно лучше… – с удовлетворением констатировал вербовщик. Он словно не заметив гневных искорок в глазах Алексея и с беспечным видом уселся в кресло напротив.
– Вы зря на меня тратите время, – упрямо поджал губы Алексей.
– Значит, вы того стоите, – спокойно парировал вербовщик выпад Алексея.
– Кстати, я до сих пор вам не представился, прошу меня извинить. Кукольников Александр Венедиктович.
– Очень приятно… Алексей с иронией склонил голову.
– И что вы все ершитесь? Поверьте, я на самом деле хочу вам добра. Возлюби ближнего – одна из библейских заповедей. А я человек верующий.
– Готт мит унс – с нами Бог, так написано на бляхах немецких солдат, оскверняющих русские церкви и расстреливающих священников. Интересно, какой заповеди они придерживаются?
– Издержки военного времени. Тевтонский дух, прусский национализм… В конечном итоге, бросая камень в толпу, можно ли быть уверенным, что попадешь именно туда, куда нужно? Все это прискорбно, но высшая цель оправдывает средства.
– Девиз иезуитов в ваших устах звучит куда доходчивее, чем глуповато–патриархальное «возлюби ближнего».
– Ладно, оставим этот философский спор. Мы ведь не на вселенском соборе, я не ваш духовный пастырь, а вы не заблудшая овца. Нужно смотреть на вещи реально. И я хочу, чтобы мы, настоящие русские интеллигенты и дворяне, были по одну сторону баррикад.
– Боюсь, что у нас с вами это не получится. Если вам нравится лизать пятки фашистам – воля ваша. Но меня такой вариант не устраивает. Я – русский! И к этому мне больше к этому нечего добавить.
– Молодо-зелено… – сказал Кукольников. И хищно покривил тонкие губы.
– Раскаяние о содеянной глупости приходит к каждому – к одному раньше, к другому позже, – добавил он назидательно.
– Я раскаиваюсь только в том, что в свое время утаил настоящую фамилию и графский титул, когда меня принимали в институт. Это было, по здравому размышлению, вовсе не важно. Сейчас я это понимаю.
– Значит, вы отказываетесь сотрудничать с лучшими умами земли русской на благо родины?
– Зачем так высокопарно? Какое отношение имеют ваши лучшие «умы» к родине? Да, я отказываюсь иметь что-либо общее с вами и подобными вам людьми, почему-то считающими себя русскими.
– И это говорите вы, граф Воронцов-Вельяминов, отпрыск одной из древнейших дворянских фамилий?!
– Вам повторить?
– Жаль… Оч-чень жаль… Кукольников неожиданно успокоился и, обнажив вставные фарфоровые зубы, сделал попытку улыбнуться.