Его выступление прошло с большим успехом. После скучной полуторачасовой лекции отягощенного познаниями кандидата живое слово неискушенного молодожена разбудило и расшевелило полусонных слушателей. Колю наградили бурными аплодисментами. Присутствовавший на вечере сотрудник местного радио записал Колино выступление на пленку, и на другой день в специальном выпуске местного вещания «Окажем помощь нашим женам» выступление инженера Иванова передали полностью, без обычных сокращений.
Через день Коля получил приглашение выступить на собрании профсоюзного актива артели «Завязка и подвязка», посвященном мерам по укреплению семьи. Едва он закончил свое выступление в артели, как его попросили приехать в клуб фабрики «Мебельщик» и выступить там на молодежном вечере «За культуру нашего быта».
Приглашения сыпались одно за другим. Коля осунулся, похудел. Он спал теперь меньше четырех часов в сутки: надо было готовиться к выступлениям. После работы Колю обычно уже ждала «Победа» или «Волга», которая отвозила его на очередной вечер…
Я встретил его в прошлое воскресенье. Он шел с рынка один, в руках у него была авоська с продуктами.
— Где же Галя? — спросил я.
Коля горько вздохнул.
— Уехала к матери в Одессу. Говорит, жить так больше не может… Ну, я пойду. Тороплюсь. Сегодня вечером выступаю в клубе угольщиков на молодежном вечере «Построим счастливую семью»…
Заведующий клубом Жуков слишком задержался в соседнем колхозе. Дело было в августе. Жуков приехал по делам еще днем, побывал везде и везде поговорил, хотя и неудачный был для него день — все как-то торопились, горячая была пора.
Жуков был совсем молоденький парнишка, в клубе еще и году не работал. Родом он был из Зубатова, большого села, а жил теперь в Дубках, в маленькой комнатке при клубе.
Было бы ему сразу ехать домой, и машина на Дубки шла, но он раздумался и пошел к знакомому учителю, хотел поговорить о культурном. Учитель оказался на охоте, должен был давно вернуться, но что-то запаздывал, и Жуков стал его уныло ждать, понимая уже, что все это глупость и надо было ехать.
Так он и просидел часа два, покуривая в окошко и вяло переговариваясь с хозяйкой. Он даже задремал было, но его разбудили голоса на улице: гнали стадо, и бабы скликали коров.
Наконец ждать надоело, и Жуков, разозленный на неудачу, выпив на дорогу кислого квасу, от которого тотчас стали скрипеть зубы, пошел к себе в колхоз. А идти надо было двенадцать километров.
Старика Матвея, ночного сторожа, Жуков догнал на мосту. Тот стоял в драной зимней шапке, в затертом полушубке, широко расставив ноги, придерживая локтем ружье, заклеивал папиросу и смотрел исподлобья на подходившего Жукова.
— А, Матвей! — узнал его Жуков, хоть и видел всего раза два. — Что, тоже на охоту?
Матвей, не отвечая, медленно пошел, скося глаза на папиросу, достал из-под полы спички, закурил, дохнул несколько раз и закашлялся. Потом, царапая ногтями полу полушубка, спрятал спички и тогда только сказал:
— Какое на охоту! Сад стерегу ночью. В салаше.
У Жукова от квасу все еще была оскомина во рту. Он сплюнул и тоже закурил.
— Спишь небось всю ночь, — сказал он рассеянно, думая, что зря не уехал давеча, когда была машина, а теперь вот надо идти.
— Как бы не так — спишь! — помолчав, значительно возразил Матвей. — И спал бы, да не дают…
— А что, воруют? — иронически поинтересовался Жуков.
— Ну — воруют! — усмехнулся Матвей и пошел вдруг как-то свободнее, как-то осел и вроде бы отвалился назад, как человек долго стесняемый, вышедший наконец на простор. На Жукова он не взглянул ни разу, а смотрел все по сторонам, по сумеречным полям.
— Воровать не воруют, браток, а приходят…
— Ну? Девки, что ли? — спросил Жуков и засмеялся, вспомнив Любку и что сегодня он ее увидит.
— А эти самые… — невнятно сказал Матвей.
— Вот дед! Тянет резину! — Жуков сплюнул. — Да кто?
— Кабиасы, вот кто, — загадочно выговорил Матвей и покосился впервые на Жукова.
— Ну, повез! — насмешливо сказал Жуков. — Бабке своей расскажи. Какие такие кабиасы?
— А вот такие, — сумрачно ответил Матвей. — Попадешь к им, тогда узнаешь.
— Черти, что ли? — делая серьезное лицо, спросил Жуков.
Матвей опять покосился на него.
— Такие, — неопределенно буркнул он, — черные. Которые с зеленцой…
Он вынул из кармана два патрона и сдул с них махорочный сор.
— Вот глянь, — сказал он, показывая бумажные пыжи в патронах.
Жуков посмотрел и увидел нацарапанные чернильным карандашом кресты на пыжах.
— Наговоренные! — с удовольствием сказал Матвей, пряча патроны. — Я с ими знаю как!
— А что, пристают? — насмешливо спросил Жуков, но, спохватившись, опять сделал серьезное лицо, чтобы показать, что верит.
— Не так чтобы дюже, — серьезно ответил Матвей. — К салашу не подходят. А так… выйдут, значит, из теми один за однем, под яблоней соберутся, суршат, махонькие такие, станут так вот рядком… — Матвей опустил глаза на дорогу и повел перед собой рукой. — Станут и песни заиграют.
— Песни? — Жуков не выдержал и прыснул. — Да у тебя не похуже, чем у нас в клубе, самодеятельность! Какие песни-то?
