– Теперь расскажу о себе. Во время новогодней поездки я в кои-то веки с утра до вечера общался с отцом и матерью. Ох уж эти родители! Вы только вдумайтесь. Вот уж воистину тошнотворные существа. Вредители в чистом виде, они несут в себе все человеческие изъяны.
Правильных отцов не бывает. Почему? Да потому что роль отца в корне порочна. Строгий отец, добрый отец, умеренный отец – все они одинаково плохи. Они преграждают путь нашей жизни, стремясь навязать сыновьям всякий хлам вроде собственных комплексов неполноценности, несбывшихся желаний, досады, идеалов, неловкости оттого, что за всю жизнь так и не смогли объясниться с окружающими, грехов, приторных грез, заповедей, которым недостало смелости следовать самим… Безучастные отцы вроде моего – исключение. Как правило, они желают, чтобы их собственные дети поняли, как мучает отцов совесть из-за невозможности уделить сыновьям внимание. Когда мы были в Арасияма, переправляясь через Тогэцукё[82], я спросил у него: «Папа, есть ли все-таки у жизни цель?» Вы-то меня понимаете, верно? Я имел в виду следующее: «Отец, зачем ты живешь? Не лучше было бы пораньше умереть?» Но мой папаша не из тех, кто способен понять простые намеки. Он удивился, округлил глаза, посмотрел на меня испытующе. О, как я ненавижу это тупое удивление! Наконец ответил: «Сынок, цель в твоей жизни ставят не окружающие. Ты создаешь ее сам». Какое глупое нравоучение. Просто взял и выпалил то, что положено отцу. В такие моменты становятся особенно заметными пошлые отцовские воззрения, разом сужающие границы мира. Отец лжив сам и призывает лгать ребенка, но и это еще полбеды, – хуже всего, что сам он уверен, будто изрекает истину. Отцы – вселенские мухи. Долго кружат и жужжат, а потом копошатся в грязи. Они на все готовы, лишь бы грязи было побольше.
– Мой так и не купил воздушное ружье, – проворчал Второй, сидя на полу и обхватив колени.
– И не купит. А тебе пора бы знать, что родитель, покупающий воздушное ружье, так же плох, как и тот, что не покупает.
– А мой вчера меня ударил. Уже третий раз в этом году, – заявил Первый.
– Он тебя бьет? – Нобору содрогнулся от страха.
– Ладонью по щеке, иногда кулаком.
– Что же ты молчишь?
– Потому что он сильнее.
– Тогда, тогда, – от возбуждения голос у Нобору стал тонким, – можно ведь скормить ему рис с цианистым калием или еще что-нибудь.
– Побои – далеко не худший вариант. – Главарь едва заметно приподнял уголки тонких красных губ. – Есть множество куда более ужасных вещей. Тебе не понять. Счастливец. После смерти отца ты стал избранным. Но и ты должен познать зло этого мира. Иначе к тебе никогда не придет сила.
– А мой всегда приходит пьяный и издевается над мамой. А если я заступаюсь за нее, ухмыляется, а сам, бледный как полотно, твердит: «Уйди. Не лишай маму радости», – рассказывал Четвертый, – а я знаю, у него аж три любовницы.
– А мой только Богу молится, – вступил Пятый.
Нобору спросил:
– О чем молится?
– О безопасности домочадцев, мире в стране, процветании бизнеса и все такое. Он считает, что у нас образцовая семья. Плохо, что он и матери, кажется, мозги запудрил – она думает, у нас в доме тишь да благодать. Они даже мышей на чердаке подкармливают. Мол, нельзя, чтобы голод способствовал злым помыслам… А после еды все вылизываем тарелки, чтобы не расходовать понапрасну Божью милость.
– Это тоже он вас заставляет?
– Мой отец никогда никого не заставляет. Начинает с себя, с каких-нибудь мелочей. В итоге все начинают ему подражать… Ты счастливый. Береги свою удачу.
Нобору испытал радость оттого, что поразивший других недуг не коснулся его, но тут же содрогнулся при мысли о призрачной хрупкости своего нечаянного везения. По какой-то невероятной милости ему до сих пор удавалось избежать зла. Между тем над его повседневной жизнью, хрупкой, словно молодой месяц, нависла угроза. С таким же успехом можно взять билет на самолет, который вдруг окажется неисправным. И что тогда? В один миг все может
Главарь, повернувшись к Нобору заиндевевшей на холоде щекой и стараясь не смотреть на него, глядел на едва заметные в просветах контейнеров клубы серого дыма и облаков над морем, хмурил аккуратно подбритые серповидные брови. Мелкими и блестящими острыми передними зубами он покусывал красную подкладку кожаных перчаток.
Отношение к нему матери изменилось. Она стала ласковее, каждую свободную минуту старалась позаботиться о Нобору. Явный знак того, что что-то в их жизни произойдет, что-то такое, с чем Нобору будет сложно примириться.
Как-то вечером, когда Нобору, пожелав спокойной ночи, собирался подняться к себе в комнату, мать пошла за ним.
– Ключ, ключ, – гремела она брелоком.
