Они поочередно читали вслух каракули, написанные маркером на внутренней стороне фанеры: «Встретимся в парке Ямасита», «Забудем все, да здравствует беспечность!». Словно в рэнга[81], каждая написанная новым автором последующая строфа причудливо искажала желания и мечты предыдущей: «Молодежь, любовь даешь!», «Забудь – подумаешь, баба», «Мечты навсегда!», «Блюз черной тоски в черном сердце»… Дальше с душевным трепетом вступал матрос-салага: «Обменял баксы. Жизнь хороша!» На рисунке от сухогруза шли четыре стрелы, правая указывала на Йокогаму, левая на Нью-Йорк, верхняя на рай, а нижняя – на ад. Крупная надпись «К черту!» была заключена в большой жирный круг, рядом на портрете унылый моряк, подняв ворот бушлата, курил трубку. Все здесь кричало об одиночестве отчаянной морской жизни, пустых мечтах и было пронизано томительной скукой. Откровенная ложь. Самообман.
– Все это сплошное вранье, – с досадой произнес Главарь.
Сжав в кулак белую и хрупкую детскую ладонь, он постучал по исписанной стене. Для всех шестерых этот худой кулачок являлся символом крушения надежд.
А ведь раньше Главарь говорил, что на этом мире стоит клеймо, снять которое под силу только им.
– Что там с твоим героем, а, Третий? Ходят слухи, что он вернулся, – произнес Главарь холодно и ядовито, ощущая прикованные к нему взгляды.
При этом он торопливо достал из кармана пальто и натянул пухлые кожаные перчатки с алой подкладкой, а натянув, стал быстро прихлопывать ладонями друг о друга.
– Вернулся, – лениво ответил Нобору. Тема была ему крайне неприятна.
– Ну и как, совершил он что-нибудь героическое во время рейса?
– Да… Говорит, устоял перед ураганом в Карибском море.
– Хм, наверняка вымок как мышь. Как тогда, под фонтанчиком в парке.
При этих словах Главаря все покатились со смеху и уже не могли остановиться.
Нобору, хоть и воспринял это как насмешку в свой адрес, тут же набрался гордости и рассказал о буднях Рюдзи без всяких эмоций, словно отчитывался о достижениях какого-нибудь незнакомого человека.
До седьмого января Рюдзи слонялся по дому. Новость о том, что «Лоян» ушел еще пятого числа, стала для Нобору настоящим ударом. Мужчина, всегда составлявший с «Лояном» единое целое, являвшийся частью удаляющегося судна, по собственной воле отказался от своей судьбы моряка, вырвал из своих грез синеву моря.
Конечно, во время каникул Нобору повсюду следовал за Рюдзи, слушал морские рассказы, узнавал много нового о судовой жизни и далеких портовых городах. Однако в действительности Нобору жаждал не этих рассказов, а неуловимых, скупых, будто из далекой тучи на горизонте доносящихся порывов соленого ветра, которые оставлял за собой Рюдзи, торопливо отправляясь в новый рейс, не имея даже времени на рассказ.
Только в этих соленых дуновениях присутствовали видения моря, корабля и плавания. Теперь день ото дня Рюдзи все больше пропитывался омерзительным запахом береговых будней. Запахом дома, запахом окрестностей, запахом спокойной жизни, запахом жареной рыбы, запахом приветствий, запахом годами стоявшей неподвижно мебели, запахом книги расходов, запахом воскресных прогулок… Трупным запахом, в той или иной степени пропитавшим тела всех городских жителей.
Началось прилежное обучение Рюдзи береговым манерам, чтение взахлеб рекомендованных Фусако дурацких книг и альбомов по искусству, телевизионные уроки английского без морских терминов, лекции Фусако об управлении магазином, попытки «со вкусом» носить в изобилии выписанные Фусако английские вещи, европейские костюмы и сшитые на заказ пальто… Наконец, восьмого января Рюдзи вместе с Фусако отправился в «Рекс». Отправился бодрячком, напялив подогнанный специально для него английский пиджак.
– Бодрячком. – Нобору произнес это так, словно на кончике языка у него лежал кубик льда.
– Значит, бодрячком, – подхватил интонацию Первый.
Слушая его рассказ, мальчишки постепенно перестали смеяться. Прониклись тяжелыми обстоятельствами. Угадали в них собственное незавидное будущее. В этом мире может так ничего и не произойти!
В просвете между контейнерами на мгновение показался баркас, по диагонали пересекающий водную гладь, вздымая белые волны, стук его мотора еще долго разносился по округе.
– Ну что, Третий, – Главарь лениво привалился к фанерной стене, – хочешь снова сделать из него героя?
Закончив рассказ, Нобору внезапно ощутил холод. Усевшись на корточки, он молчал, разглядывая носки ботинок. Потом ответил невпопад:
– Он все еще бережно хранит в шкафу морскую фуражку, бушлат, свитер с высоким воротом. Похоже, не собирается пока выбрасывать.
Главарь, привычно игнорируя слова собеседника, звонким, как колокольчик, голосом произнес:
– Есть только один способ снова сделать из него героя. Сейчас я не могу вам о нем рассказать. Придет время, когда я сделаю это, думаю, уже скоро.
В ответ на такие фразы Главаря никому не дозволялось уточнять, что он имеет в виду. Он тут же с легкостью и присущим ему эгоизмом сменил тему:
