Через два месяца ей и в самом деле пришло письмо от Нура. Он писал, что пока их обучают военному делу, на фронт отправят через два-три месяца, передавал горячий привет всем преподавателям их школы, бывшим ученикам, просил написать ответ. И все. Тунук мучилась почти неделю, сочиняя ответ, наконец, исписала несколько листов аильскими новостями, а в конце дописала: «Я каждый день вижу вас во сне. Очень соскучилась…» — но устыдилась написанного и усердно зачеркала эти строчки. В ожидании ответа она измучилась, исхудала до неузнаваемости. Думая, что, может, ее письмо не дошло, затерялось по пути, написала еще несколько. Но писем от Нура больше не было.
До полуночи Тунук при слабом свете коптилки читала книги, листала старые школьные тетрадки, глядя на оценки, поставленные его рукой, снова и снова перечитывала письмо Нура. Скоро она выучила его наизусть и порой машинально повторяла про себя дорогие строчки. Кербез и Уулча, видя, в каком она состоянии, всячески пытались рассмешить, расшевелить ее, но Тунук даже не обращала внимания на их шутки.
Да, если истинное чувство даст ростки в душе человека, то ему уже нелегко будет справиться с ним. Измучает оно его, изведет. Совсем недавно Тунук казалось, что у нее выросли крылья, так ей было легко и радостно жить. И люди, и луна, и звезды, и солнце — все ей виделось в каком-то особенном свете. А то, что случилось за несколько месяцев с начала войны, будто окатило ее холодной водой… Но все равно тот маленький огонек в ее душе не угасал, и она поняла, что никогда ей не удастся потушить его. Что бы ни говорили все вокруг, что бы ни думали, но этот огонек будет всегда с ней, до тех пор, пока она может что-то чувствовать, пока не закроются ее глаза, даже если не судьба ей быть с любимым.
Война изменила лицо аила. Все годные к военной службе мужчины были призваны в армию. Пожилые уходили на трудовой фронт. Все тяготы легли на спины стариков, женщин и детей.
Осенью Уулча поступила на районные курсы трактористов. Случайно выяснилось, что с ней учатся две девушки из аила Нур-агая. Разговорившись с ним, она узнала, что родители Нура получили два письма от сына. Последний раз он написал с фронта. Но после этого давно уже не было никаких известий от него.
Услышав это, Тунук опечалилась еще больше. «Что с ним? Почему не пишет? Жив ли?» — тревожные мысли не давали девушке покоя.
…В один из холодных осенних дней к Тунук на склад рано утром пришли Уулча и Кербез. При виде их печальных лиц ей стало почему-то не по себе.
— Что случилось? — испуганно спросила Тунук.
Подруги молчали, не решаясь заговорить.
— Что случилось?! — голос ее сорвался на крик.
— Уже неделя… — Уулча запнулась. — Мне те девушки сказали… Сегодня мы с Кербез…
Тунук показалось, что она стоит у края бездонной пропасти.
— …Мы с Кербез посоветовались и решили, что лучше тебе знать. В общем… На Нур-агая пришла черная бумага…
— Что за бумага, господи?!
— Похоронка…
У Тунук потемнело в глазах. Чувствуя, как животный крик подступает к горлу, она прикусила губу. Пошатываясь, будто пьяная, пошла к двери и, уже теряя сознание, услышала испуганные возгласы подруг…
Рассказав о своей стычке с Боконом, Уулча незаметно взглянула на Тунук. Та, крепко ухватившись руками за борта телеги, лежала, не обращая ни на кого внимания, не отрывая глаз от задремавших в предрассветной тишине гор.
«Ох, пустая моя головушка! Ей и так тошно, а тут еще и я старые раны ковыряю. Как бы не обиделась, — подумала Уулча, но тут же возразила себе: — Не обидится. Тунук все понимает».
…После похоронки на Нура Тунук начала сохнуть, как тополь, подрубленный на корню. Подруги всячески пытались развеселить, растормошить ее, рассказывали разные смешные истории, убеждали, что нужно примириться со случившимся, но слышали в ответ лишь одно:
— Он жив. Я не верю черной бумаге… Не верю…
В разговор вмешивалась Бермет, мать Тунук:
— Доченька, подумай сама. Разве можно оживить человека, даже если умрешь вслед за ним? Живым надо жить… Вот и осень пришла. А у нас и сена на зиму не запасено. Дров мало. Спасибо Бокону, помог прошлой зимой и дровами, и сеном. Да и мяса, бывает, приносит иногда.
— Он же не свой скот режет. Знаем мы, откуда он мясо берет! — возмущенно заметила Уулча, но старушка продолжала, будто не замечая ее слов:
— Вот и завскладом тебя, доченька, поставил. Теперь и зерно, и мука в ее руках, а она домой даже горсточки не принесет! — пожаловалась старушка на Тунук ее подругам, но опять не нашла поддержки.
— Правильно она делает! — вступилась за Тунук Уулча.
