Он раскрутил рукоятку меча, где вот уже несколько месяцев прятал сильный яд. Расставшись с конем и камнем бессмертия, царь царей верил, что теперь уязвим для такого снадобья. Это самая легкая смерть. Тонкой белой рукой, покрытой седыми волосками, Митридат взял со столика чашу с виноградной кистью — чашу своего отца. В ней остался глоток вина — царь не допил его за обедом. В пурпурную жидкость он плеснул зеленую субстанцию, размешал и поднес к губам.
— Отец, подожди! — В тронный зал ворвались две красавицы-дочери — Митридатис и Нисса, сосватанные за королей Кипра и Египта. — Отец, ты хочешь уйти?
Высокая темноволосая Митридатис, похожая на свою мать, армянку Серу, обняла старика.
— Возьми нас с собой. Тебе ведь прекрасно известно, что Фарнак отошлет нас к римлянам. А мы не желаем быть пленницами.
Митридат помрачнел:
— У вас вся жизнь впереди. Это моя кончена. Фарнак выдаст вас замуж. Вы ему не нужны, ему нужен мой трон.
Белокурая Нисса обняла его колени:
— Отец, мы не отстанем от тебя, пока ты не исполнишь нашу просьбу. Неужели тебе легче будет умереть с мыслью, что твои любимые дочери стали римскими наложницами? — Ей удалось забрать кубок из ослабевших рук Митридата, и девушки приникли к нему. Яд подействовал быстро — обе бездыханными упали на персидский ковер.
Митридат тыльной стороной ладони вытер холодный пот, допил терпкое вино и сел на трон, ожидая смерти, потом встал, долго ходил по комнате, но не чувствовал ухудшения состояния. Он оставался неуязвим для яда, и кто был в этом виноват — Сисина или Адамант, — не имело значения. Судорожно вздохнув, царь вышел из зала в коридор.
Начальник галлов Битоит, один из верных подданных Митридата, все не мог покинуть дворец и уйти к новому царю. Переминаясь с ноги на ногу, он дежурил у тронного зала. Царь бросился к нему и обнял. В больших голубых глазах стояли слезы.
— Большую поддержку и помощь твоя рука оказывала мне в делах войны, — сказал он воину, — но самая большая мне будет помощь, если ты теперь закончишь мою жизнь; ведь мне грозит быть проведенным в торжественном шествии триумфа, мне, бывшему столь долгое время самодержавным царем этой страны! Я не могу умереть от яда вследствие глупых моих предохранительных мер. Самого же страшного и столь обычного в жизни царей яда — неверности войска, детей и друзей — я не предвидел, я, который предвидел все другие яды и сумел от них уберечься.
