Находясь в каком-то полусонном, полуобморочном состоянии, Лариса потерялась во времени и только благодаря Милене понимала, что происходит вокруг. В положенный срок они поехали в морг на катафалке, привезли туда лучший костюм Стаса, сунули несколько скомканных сторублевок растрепанной седой женщине в белом халате, которая долго и добросовестно приводила в порядок неузнаваемое, истерзанное, лежавшее на каталке тело, которое потом при помощи санитаров уложили в гроб.
— Крышку снимать не будем, — решила Милена. — Ты обратила внимание на его лицо? Ни одному гримеру не удастся привести его в порядок. Согласна?
Лариса опустила плечи:
— Согласна. Только все это как-то не по-людски.
— Как раз по-людски — пусть запомнят его живым. — Милена кивнула санитарам, и они потащили гроб к автобусу. — Хорошо, мать умерла раньше… Ума не приложу, как бы я ей об этом сказала, будь она жива.
Полный, рыхлый мужчина с двойным трясущимся подбородком, большими ушами и прилизанными темными волосами вышел из автобуса и направился к женщинам.
— Вадик, я распорядилась, чтобы крышку гроба не снимали, — сообщила ему жена. — Ты бы видел его лицо! Хотя это и лицом назвать нельзя…
Вадим всегда вел себя с супругой, как послушная дрессированная собачонка.
— Конечно, дорогая, — кивнул он, принимая подобострастный вид. — Ты, как всегда, права.
— Тогда в церковь. — Милена грузно поднялась по ступенькам в салон автобуса и опустилась на переднее сиденье. — Первый рубеж нами взят. Это едва ли не самое неприятное, — она повернулась к Ларисе, скромно примостившейся сзади. — Ты как?
Лариса устало прикрыла глаза:
— В норме.
— Молодец. — Она словно приросла к окну и до самой церкви не проронила ни слова.
Когда они подъехали к храму Покрова Пресвятой Богородицы, большому, внушительному, с огромными золотыми куполами, Лариса увидела толпу народа и узнала многих знакомых. На отпевание пришел весь факультет. Преподаватели и студенты жались к ограде, держа в руках четное число малиновых гвоздик — все как один. «Неужели неподалеку продавали только малиновые? Он такие не любил», — подумала Лариса, как ей показалось, не к месту. Женщина попыталась встать, но ноги не слушались, и лишь энергичные движения Милены, которая буквально вытащила ее из автобуса, немного привели ее в чувство.
К ним сразу же подбежали коллеги Стаса, громко и тихо выражавшие соболезнование, а работники фирмы «Доверие» уже вытаскивали гроб. Лариса почувствовала, как кто-то сжал ее руку, сжал сильно, словно передавая эту силу измученной женщине. Оглянувшись, она увидела однокурсника Стаса, которого знала давно, еще до женитьбы. Геннадий Быстров был первым, с кем будущий муж ее познакомил. Высокий, худой, уже до черноты загорелый, с орлиным носом и зелеными глазами с крапинками. Тогда он любил Блока и знал наизусть почти все его произведения, цитируя к месту и ни к месту. А сейчас… Внешне почти не изменился, только на переносице залегли две глубокие складки.
— Здравствуй, — шепнул он ей на ухо. — Прими мои соболезнования, если они тебя могут утешить. Мне кажется, в такие дни вообще не нужно ничего говорить.
— Верно, — слабо отозвалась Лариса.
Он молча повел ее в церковь, стараясь не отставать от Милены.
— Всегда поражался ее энергии. Прекрасно держится.
— Она потеряла брата, а я потеряла все, — произнесла Лариса так печально, что у Геннадия сжалось сердце.
— Ты хочешь сказать, что осталась без средств к существованию?
