Андрей ясно помнил, что почувствовал необыкновенную лёгкость после того, как помог старику поднять вязанку, будто переложил свою усталость на плечи ему вместе с хворостом.
От Меня это было… — голос старика растворился в эфире.
Особенно поразило Андрея вот это: «нужна истина, но не искренность».
— Но разве можно человеку познать истину? — размышлял он. — Истиной владеет Бог…
И спор он опять проиграл. Не мог Андрей быстро, на лету приводить нужные аргументы, отвечать на поток слов, в котором искусствоведша Акулина Ноготь топила его на глазах у всех собравшихся на вернисаже.
Сверкая черным, слегка косящим глазом, стряхивая сигаретный пепел о край блюдца с чашечкой кофе, она прихлебывала из неё и говорила, говорила, говорила тем птичьим языком, которому учат в университетах, на котором пишут искусствоведческие диссертации, но здесь, в этом темном подвале, язык сей понимали.
— Свободу художнику не должна ограничивать реальность… Художник апсалютно свободен, лишь его сопственное я — критерий и мера, этим и интересен… Художника коррелирует трансцендентальное…
— Ну, тогда знаменитое «Дерьмо художника» Пьеро Мандзони и есть высшее достижение? — не выдержал Андрей.
Присутствующие зашумели, кто-то откровенно засмеялся, услышав такой простецкий вопрос.
— Поехал, академик…
— А ты знаешь, за сколько это «дерьмо» продали на Сотбисе? — кто-то спросил Андрея.
— Понятия не имею.
— За сто двадцать четыре тысячи евро! — уточнила Ноготь.
Раздались аплодисменты.
«Да разве это критерий — за сколько продали? — думал Андрей. — Цена договорная, как договорились — так и продали… Причем здесь искусство-то?»
— Не понимаю, я бы рубля не дал, — упорствовал Андрей, жалея, что ввязался в разговор.
Он внимательнее посмотрел на присутствующих, — удивительные лица окружали его, — на каждом будто тавро уродства. У кого глаза в разные стороны глядят, у кого форма головы странная, ещё подчеркнутая обритостью до лысины, кто моргает как-то нервно, у кого уши локаторами торчат, а главному гуру — Вальдшнепу — только рожек на тыкве и не хватало…
— Мы должны войти в эмоциональный контакт с каждым человеком, — вещал уже Вальдшнеп, — будь то художник, или зритель, любитель или профессионал, наши личностные ощущения присутствия странного и неведомого должны быть переданы… Мы коснемся темы почти интимной — очищения духа через его демонстрацию…
Артпублика хлопала ушами и одобрительно кивала.
Под кирпичными сводами подвала от сигарет ли, то ли от каких-то испарений, воздух густел; Андрею хотелось скорее выйти наружу, но и закончить спор хотелось своим словом.
— Тогда и получается, что это ваше «неведомое», вываленное на всеобщее обозрение, — и есть… искусство? — недоумевал Андрей.
— Современное искусство не связано рамками.
— Все остальные выдохлись…
— Нет свежей струи, а наше — живое, отвязное.
— От чего отвязное? «Отвязная» душа разве может жить или интересовать кого-то? — возражал Андрей.
— А нет ее, души-то, — прищурился Вальдшнеп. — Эй, эй, душаааа, ку-ку.… Нет ее! — сказал, как отрезал, — но есть ВОЛЯ, моя свободная воля художника. И эта воля — вот она.
Гуру, скрестив руки на животе, начал задирать на себе свитер, под которым ничего не было надето. Потом встал и расстегнул ремень на мешковатых брюках, — портки легко свалились на пол к ногам; он переступил через них и направился к стене подвала, где виднелся, кем-то заранее вертикально укрепленный обруч. Там он спустил трусы, швырнул их в угол, вылез из растоптанных шузов на босу ногу и встал в обруч, раскинув руки и ноги.
— Я — золотое сечение Леонардо, такова моя воля, — в наступившей тишине негромко заговорил Вальдшнеп.
Тишина сохранялась не долго, — раздались аплодисменты, кто-то кричал — «Браво!»; кто-то издавал носом хрюк, как бы смеясь; Акулина Ноготь поперхнулась кофе…
— Гений, гений, — давясь сквозь перх, утробно вещала Акулина.
Андрей смотрел на жалкое, бледное тело сумасшедшего городского жителя, демонстрирующего свою «волю», и ощутил, что к горлу подкатывается тошнотный комок.
