— Ты что, спятила? — прошипел Рейли. — Ты забыла, что в доме журналист?
— Это полицейский шпион, — прорычала Викки. — Гнусный предатель. Я покажу ему, где раки зимуют.
— Ты опять надралась. — Рейли вышиб из ее руки стакан, тот отлетел в угол и разбился о стену. — Ты что, не можешь развлекаться со своими мальчиками, предварительно не разогрев кровь?
Ярость засверкала в ее глазах; она подняла хлыст, чтобы ударить его по лицу. Он перехватил руку и без труда отвел удар. Затем вырвал хлыст и швырнул в раковину. Все еще сжимая ее запястье, он обратился к юным телохранителям.
— Уберите это. — Он указал на окровавленное тело на столе. — Потом приведете здесь все в порядок. И чтобы больше этого не было, пока белый человек находится в доме. Вы все поняли?
Они отвязали беднягу от стола и проволокли к двери; он стонал и всхлипывал, будучи уже не в силах кричать.
Когда они остались одни, Рейли вновь повернулся к Викки.
— Ты носишь славное имя. Если ты будешь его позорить, я убью тебя собственными руками. А теперь убирайся в свою комнату.
Женщина гордо направилась к выходу. Несмотря на джин, ее поступь была преисполнена поистине королевского достоинства. С винными парами, мрачно подумал Табака, она справлялась хорошо. Вот если бы так же хорошо справлялась со своей славой и тем фимиамом, что ей ежечасно курила пресса.
За последние несколько лет Викки изменилась буквально на глазах. Когда Мозес Гама взял ее в жены, это была чистая и пламенная девушка, беззаветно преданная мужу и его борьбе. Затем за нее принялись американские левые, средства массовой информации обрушили на нее поток восхвалений, к которому добавился еще и денежный дождь, и вскоре настал момент, когда она всерьез поверила всему, что о ней говорили и писали.
С этой минуты процесс ее деградации стал необратим. Разумеется, борьба велась не на жизнь, а на смерть. Разумеется, чтобы завоевать свободу, нужно было пролить реки крови. Но Викки Гама проливала кровь не для дела, а ради собственного удовольствия, ее личная слава стала для нее важнее, чем борьба за свободу. Настало время основательно поразмыслить, как с ней следует поступить.
Наутро Майкла отвезли обратно на автостоянку, где он оставил свой «валиант». Рейли Табака сидел в кабине фургона рядом с водителем, а Майкл примостился сзади, в грузовом отсеке. Увидев, что его машина стоит на прежнем месте, Майкл очень удивился.
— Надо же, никому даже в голову не пришло ее угнать, — заметил он.
— Само собой, — подтвердил Рейли. — Наши люди за ней присматривали. Как видишь, мы заботимся о своих друзьях.
Они пожали друг другу руки, и Майкл собрался было залезть в свою машину, но Рейли задержал его.
— Насколько я знаю, Майкл, у тебя есть самолет?
— Если это можно назвать самолетом, — рассмеялся Майкл. — Старенький «Центурион», налетавший уже более трех тысяч часов.
— Я хотел бы попросить тебя об одной услуге.
— Я твой должник. Что я должен делать?
— Ты можешь слетать в Ботсвану?
— С пассажиром?
— Нет. Ты полетишь один — и вернешься тоже один. С минуту Майкл колебался.
— Это связано с твоей борьбой?
— Конечно, — прямо ответил Рейли. — Все в моей жизни связано с моей борьбой.
— Когда я должен лететь? — спросил Майкл, и Рейли с трудом сдержал вздох облегчения. В конце концов, возможно, ему и не придется использовать материалы, отснятые в лондонской квартире знаменитого танцора.
— А когда ты сможешь выбраться на несколько дней?
В отличие от отца или братьев Майкл в юности не научился пилотировать самолеты. Теперь, оглядываясь назад, он понял, что именно их страстная любовь к самостоятельным полетам и отталкивала его от этого занятия. Он инстинктивно сопротивлялся попыткам отца заинтересовать его чем-либо или чему-либо обучить. Не хотел быть таким, как они. Не желал попадать в колею, приготовленную для него отцом.
Но позже, освободившись от назойливой семейной опеки, внезапно, безо всякого принуждения, открыл для себя всю прелесть и притягательность полета. «Центурион» купил на свои собственные сбережения. Несмотря на почтенный возраст, это была быстрая и удобная машина. Ее скорость достигала 210 узлов в час, и она за три с небольшим часа доставила его в Маун, на север Ботсваны.
Ему нравилась Ботсвана. Это была единственная по-настоящему демократическая страна во всей Африке. Она никогда не становилась колонией какой-либо европейской державы, хотя и была британским протекторатом с 80-х годов прошлого века, когда Бурской Республике вздумалось поиграть мускулами и захватить земли племени тсвана.
