— Так вот, паря! — Архипка всё пытался вспомнить имя внука своего соратника по Гражданской войне. При этом начисто забыл, как звался тот самый соратник. Годы! (да и нам совсем уж неприлично Писателя так долго безымянным держать). — Как пошли наш полк пулеметами косить, командир полка велел по-за горкой, чтобы от пуль укрыться молебен по скору служить. Всё одно минута-другая, и всех пошинкуют. А у нас обоз с капиталом государственным был. Не хотели врагу отдавать.
Ну, вот тебе молебен скорый, с общей исповедью, да ко Кресту всем приложиться, что не откроем казну ни белочехам, ни красным комиссарам.
Казну в овражину глубокую сбросили да взрывом прикрыли. Неприметно для врага: вся земля артиллерией перепахана.
Батюшка уж раненый весь, а крест православным протягивает и водичкой святой кропит. Добежали до священника, только командир ещё жив да к кресту прикладывается. И тому сразу пуля в висок с комиссарской стороны.
Дед твой, опять имя не помню,… да и так Господь его душу упокоит, как невинно на поле брани пострадавшего, жив был ещё, крест поцеловать успел, голову склонил, чтоб батюшка святой водицей покропил.
Я — последний. Перекрестился, к кресту тянусь, бах — осколок! — и обрубок кровавый от руки батюшкиной, крест державшей, остался. Кровь хлещет, мигом Чашу Святую наполнила!
Смотрю, батюшка совсем плох: Перекреститься сам уже и не может.
Склонил я голову, крест лобызать, а ни креста, ни руки священнической как не бывало!
— Вот тебе, раб Божий Архипий, за всех нас невинно убиенных кровавое причастие! Долог твой век будет, да тяжек с такой ношей. Памятью страдать будешь — не бойся! Придёт время, всё и всех вспомнишь! Главное, солдатика этого умирающего помни, да родню его, коли встретишь когда, привечай. Жить долго будешь, пока земной урок не исполнишь. Возьми в шинели солдатской письмецо из дому его родного. Отпишешь в его края, как сия баня кровавая закончится. Ещё и солдатик, может, выживет, тогда друг друга не теряйте. Но и путей не ищите. Само время придёт. Свидимся, Бог даст!
Осенил наш полковой священник Божий мир чашею кровавой, да поровну нам на головы кровушку свою страстотерпную возлил. Всей-то разницы — дед твой ко Кресту святому приложиться успел, стало быть, скрепил клятву. А я лишь кровию мученика-протоиерея нашего кроплён был. А клятву приложением к Кресту не удостоверил.
Минуту малую спустя, накрыло нас всех троих последним взрывом, и темнота великая наступила
***
— Так этот однорукий старик с золотыми кружками вместо глаз никак и есть ваш полковой священник!
‑—Ну, прям, не по годам ты, разумен. Он и есть. Только засыпало его последним взрывом вместе с колчаковскими богатствами. Хранитель он теперь там бессрочный.
