— А что насчёт Златого Тельца да голодного гения меня подкалывал? Как вспомню тот сон — мурашки по коже!
— Он в молодости в гвардии служил, из Оболенских. Те все потомственные вояки были. Как среди дворянства служилого водилось, стихами баловался. А карман вечно пустой. Сослуживцы над его стихоплетением подсмеивались да над вечным безденежьем. А корнет — человек незлобивый был, понимал шутки. Вон и с тобой шуткануть немного решил. Однако плиточку-то золотую секретную укрыть помог.
— А ты, Архип, про мой сон что-то больно много знаешь?
— Какой это сон?
— Ну, понятно, значит и про плиту всё знаешь. Сам поминал!
—Дело ясное.
— А ты, Незванов, понял, как твой корнет такую метаморфозу сотворил?
— Нам понимать без надобности. Вообще-то, грех, говорил святой отец, такие выкрутасы выделывать. Алхимия называется. У них в роду завсегда чернокнижники да учёные были. Вот корнет от них и набрался.
Ведь мог золото из чего угодно сотворить, а в карты проиграется (тоже грех, но против него бороться не мог с собой) — ходит с пустыми карманами: ни пообедать с шампанским, ни банчок соорудить. Я же при нём денщиком состоял. Сколько раз говаривал: «Ваше благородие! Материализовали бы червонцев хоть сотенку!». А он, бывало, смеётся да отшучивается: «Погоди, Архипка, доходы годовые с имения получим — там по боле сотни червонцев материализуется. И тебе на водочку будет!»
— Ты, брат, не тяни рассказывай!
— Я и рассказываю, да трудно больно получается. Столько лет прошло, да и рассказать можно лишь теми словами, что барин использовал.
Добился-таки Писатель разъяснений от старика: могли в роду Оболенских, не все конечно поголовно, а кто талант особый имел, трансформировать любую субстанцию из твёрдой в жидкую и наоборот. Любой металл в дерево обратить. Или камень, например, в железо булатное. (Чего стоило Писателю добиться связного изложения про высокие материи от, хотя и почтенного, но малограмотного Архипки, не стоит даже поминать). Без малого голову себе сломал Писатель, но добился-таки толку от ветхого собеседника.
***
А в том
— Позвольте, — обратился Писатель к загадочому незнакомцу из сна, — это же историческая ценность. На ней и письмена старинные, над которыми ученым бы трудиться да трудиться! Что же Вы наделали?
— Спас до времени от лихих людей эту твою самую историческую ценность. Придёт время — обретёт плита первоначальный вид и письмена сохранны будут. А сейчас это и не золото вовсе — алюминий раскрашенный. Ни один ворог не учует.
— Да что вы, всё про ворогов! Где они?
— А ты, мил человек, вспомни, что вокруг Белой горы за людишки тёмные всё время крутятся! Чай не один годок в монастырском особняке прожил!
— Откуда знаешь?
— Знаю и знания тайные меня гнетут. Ложа в Париже существует, которую во все времена золото и нефть интересовали. Алхимики они тоже. Знания изрядные имеют. Хотят всем миром крутить-вертеть через золото да нефть с газом. Они, словно крысы, сквозь века по щелям своим лазают, да готовят своё господство. Мы сдуру с братцем и вступили в эту Ложу.
— Масонскую?
— Не признают себя таковыми — Ложа и всё тут. Братец мой с ними больно уж хорошо поладил. Да лишнего чего-то, наверное, выведал. Сгинул в Парижских подземельях и следа не оставил. А я кровью от них отгородился. Смерти нет, вот в размышлениях многое постиг и про золото, и про нефть. Я и сейчас все замыслы Братства чувствую и предугадываю. Особенно, когда золото Детей Невидимых с золотом, что под моей охраной находится, соединились бранями кровавыми. Хорошего от Ложи не жди.
А медальончик сей, что я из плиты твоей соорудил, вези в Чумск. Знаю, дочь твоя единородная певицей там служит. Подари дочурке медальончик: скажи, на свадьбу подарок сделаешь — спонсируешь, как у вас теперь говорят, постановку оперы в которой она давно мечтает заглавную роль исполнить.
— Да где ж я такие деньги найду: Это же и хор, и оркестр, и солисты. И без мощностей музыкального театра не обойтись. Такая постановка даже в концертном исполнении огромных денег стоит!
