От возмущения Виллем не мог вымолвить ни слова, однако он быстро пришел в себя и решил не продолжать назревавшую ссору. Хендрик был в дурном расположении духа, а значит, в своем упрямстве он мог зайти Бог весть как далеко. Различные аллегории и символика были очень популярны в живописи, но все символы должны быть неотделимой частью самой картины и способствовать пониманию сюжета. Бриллиант на картине Хендрика резал глаз, как и многие другие предметы, которые он любил изображать. Художника всегда удивляло, когда его работы продавались за очень низкую цену.
— Я пришел за «Богиней весны».
Хендрик возобновил работу.
— А у тебя есть подходящий покупатель?
— Даже несколько, но я хотел бы переговорить об этом с глазу на глаз.
Хендрик отложил в сторону палитру и кисти, сказал бродяге, что тот может отдохнуть. Вместе с Виллемом они вышли из мастерской и направились в гостиную. Торговец рассказал Хендрику, что распустил слухи о великолепной картине, которую он не хочет продавать, так как она стоит больших денег, а главным образом, из-за красоты натурщицы, которая позировала для «Флоры». К Виллему приходило множество покупателей, но он отвечал уклончиво и вел себя очень таинственно, говоря, что еще не решил, покажет ли картину широкой публике.
— Нет нужды объяснять, что некоторых людей распирает любопытство. Мне предлагают большие деньги, даже не видя картины, а когда я ее покажу, то количество желающих купить возрастет в несколько раз.
— Ну, и что же дальше? — Хитрая уловка Виллема очень понравилась Хендрику.
— Я повешу картину на стене и закрою ее куском ткани, это еще больше всех заинтригует. Когда я подыщу хорошего покупателя и выберу подходящий момент, я открою портрет Франчески и назначу цену. Думаю, сделка будет очень выгодной.
Хендрик громко расхохотался.
— Какой же ты молодец!
Но Виллем оставался серьезным.
— Я делаю это не только для тебя, но и для Франчески.
Хендрик нахмурился.
— А какое отношение имеет к этому моя дочь?
— Я хочу, чтобы деньги, которые ты получишь за эту картину, нашли хорошее применение. Заплати за учебу дочери у мастера, который станет ей хорошим учителем и поможет раскрыться ее необыкновенно яркому дарованию.
Глаза Хендрика забегали, и он отвернулся от Виллема.
— Ты что же, думаешь, я против? У меня просто истощилось терпение, хотя я очень хотел стать наставником для дочерей. Но что касается живописи, между ними и мной как будто бы встала стена. Я никогда не был хорошим учителем, а уж теперь и вовсе утратил эту способность.
— Тогда сделай, как я тебе говорю! — настойчиво сказал Виллем. — Ведь в твоих силах дать Франческе хорошего учителя, как она того заслуживает.
— Но ведь тех денег, что я получу за картину, не хватит, чтобы оплатить шестилетний курс обучения.
— Ей не надо учиться шесть лет! Ведь ты все же с ней занимался и давал необходимые советы. Поэтому двух лет будет более чем достаточно.
Хендрик снова повернулся к Виллему.
— Я вижу, ты не в состоянии понять все связанные с этим трудности. Я не знаю ни одного художника, который взял бы в обучение женщину, и дело вовсе не в предрассудках, направленных против слабого пола. Ведь ей придется работать в мастерской и рисовать обнаженную натуру. Конечно, мои дочери не раз видели обнаженных натурщиков в мастерской и делали с них наброски. Но по моему приказанию мужчины-натурщики всегда прикрывались, чтобы не вводить девочек в смущение. Нет, будет очень трудно подыскать для Франчески хорошего учителя.
Лицо Виллема не утратило уверенного выражения.
— Я знаю такого человека, — сказал он твердо. — Он принадлежит делфтской школе.
Хендрик в задумчивости почесал подбородок. Он знал, что в семи крупных городах Голландии были свои школы живописи, однако, для своей дочери он предпочел бы Гильдию Амстердама. Конечно, в Делфте была отличная школа, благодаря которой стал знаменитым ученик Рембрандта Карел Фабрициус, который умер совсем молодым. К делфтской школе относился и Ян Стен, а также многие другие знаменитые живописцы.
— Какого же художника ты имеешь в виду?
— Йохоннеса Вермера.
Хендрик посмотрел на Виллема отсутствующим взглядом.
— Я никогда о нем не слышал.
— Ничего удивительного. Его знают только в пределах Делфта. Вермер пишет немного, в основном ему позирует жена, которую он обожает. У них несколько детей.
— Как же ему удается их прокормить?
— Какое-то время он занимался таверной покойного отца, но теперь он ее кому-то сдал, сейчас Вермер посвятил себя живописи, поэтому я с ним и познакомился.
— Что, трактирщик?
На лице Хендрика было написано праведное возмущение, и человек, не знавший его достаточно хорошо, мог бы подумать, что он никогда не переступал порога заведения, где подавали спиртное.
