– Султан Мухаммад повелевает увеличить выход. Он считает, что это не обременительно для тебя, если, конечно, ты… хочешь править княжеством. Если же нет… Наказание не замедлит себя ждать. Султан Мухаммад благороден, он не допустит несправедливости, но у Султана Мухаммада есть права. Хан, как глава царствующего рода и верховный правитель, имеет право распоряжаться всеми владениями страны, всеми землями, принадлежащими улусам. Ему также принадлежит право убить и оставить в живых своего подчиненного, ибо он – верховный судья. Наконец, хану принадлежит право издавать законы, обязательные для всех его подчиненных, ведь это охраняет устройство и порядок государства. В интересах государства он совсем немного увеличил выхода. Скоро состоится Курултай в честь вступления Султана Мухаммада на ханский престол. К этому времени постарайся выполнить веленное. Тебе надлежит быть на Курултае, дабы засвидетельствовать свое почтение Хану.
Недоверие не покидало Кошака. Да, здесь, на русской земле, он представлял власть хана, власть безграничную, карающую за любое неподчинение, но Кошак знал, что это была уже не та всемогущая власть, коей некогда держали татары Русь.
Еще четверть века назад опустошительными набегами усмиряли они любое неповиновение. Сейчас же на Руси, пока шепотом, пока на ухо соседу, начал поговаривать люд о несправедливости власти татар над Русью, о решимости скинуть с русских плеч монгольские путы.
Кошак исподволь чувствовал эти настроения и в князе Иоанне. Татарский баскак понимал, что разорительные былые набеги на русские княжества могут вернуться эхом на их земли, и нужно искать иные пути, дабы оставить в своей зависимости Русский Улус.
Не догадываясь об опасениях Кошака, Иоанн пришел в отчаяние. Он слишком хорошо понимал, что новая дань разорит, погубит Отечество. Не укрыться! Не слукавить! Давно татарские численники изочли всех от мала до велика. На всех наложили выхода. И коль Бердибек так круто повернул, даруги [16] все просчитают и не замедлят послать данщиков на Русь. Нужно было искать выход немедленно, сейчас.
Скрипя полозьями, к терему Иоанна Кроткого один за другим подъезжали запряженные в «тройки» сани. Дабы не затягивать дело, порешили князья собраться вместе, единым разумением осмыслить, как не допустить обложение русских княжеств непомерной данью, не пустить по миру бояр, как уберечь казну от разора, не сгубить Отечество. Одну думу думают и муромцы, и рязанцы, и черниговцы, и тверичи.
Тяжел дух в покоях княжьих. Тяжел от всеобщего уныния, от дыхания непомерно взволнованного. Оттаяли в тепле бороды боярские, раскраснелись лица. В жарких спорах испарина проступила на лбах. И так загадывают князья и эдак, а все без ответа дума остается. Одно лишь ясно: всем миром надлежит ехать в татары на поклон к Бердибеку. От этого, как от судьбы – не уйти, а уж выхода, скрипя казной, придется собирать. Тяжел дух в покоях княжьих. Тяжело в сердцах у бояр.
Алексий сегодня не многословен. Сидит среди всех, но словно нет его, словно со стороны наблюдает за сетованиями князей да бояр. Он, митрополит Киевский и всея Руси, родившись в Москве более полувека тому назад, всей душой любит эту землю, радеет за нее. В шестьдесят четыре года в нем бурлит родник неиссякаемой энергии. Твердость его характера сочетается с настойчивостью, деликатной, но неотступной. Благодаря уму и полученному образованию, Алексий имеет весомое влияние не только на церковников. Прислушиваясь к его мнению, все русские князья идут к нему за советом. Воспринимаемое как данность, слово Алексия звучит порой весомее, чем слово великого князя.
Иоанн заметил отстраненность митрополита от общих разговоров, которые говоренные-переговоренные, молотые, словно вода в ступе, не по первому кругу переливались из пустого в порожнее. Чувствовал Иоанн, имел Алексий особый взгляд на беду, которую Кошак обрушил на него. Давно держал митрополит в мудрой голове решение, как спасти Русь от татарской алчности, как не допустить разора и нищеты.
…Сквозь настежь распахнутую дверь полутемное от ранних начинающихся сумерек помещение заполнил свежий морозный воздух, вытесняя наружу вместе с тяжелым удушливым духом страсти, сомнения и уныние, только что царившие здесь.
Обезлюдели княжьи покои. Ни с чем разошлись бояре, оставив с глазу на глаз великого князя и митрополита. Не понимал Иоанн спокойствия Алексия. Русь стояла у края пропасти, а он, если не сумеет заплатить дань, – на шаг от смерти. Пока гадал да раздумывал великий князь о невозмутимости митрополита, всякое промелькнуло в голове: дескать, Алексий – церковный человек, а церковников никого писцы татарские не переписывали, стало быть, и данью он не обложен, чего волноваться. Да только сам потом устыдился своих мыслей.
Алексий, испив воды из тяжелой глиняной кружки, подошел к небольшому мутному окну, сквозь которое едва просматривались сумеречные окрестности двора с высоким деревянным забором.
