Взъерошенный мальчишка висел на железной скобке запертой двери и выл, барабаня босыми пятками в дрожавшую стену:
— Отоприте! Товарищ Качай, отоприте! Скорее, скорее, товарищ Качай!
Спавший за дверью не был Качаем, но он привык к сокращенному имени, которым его окрестили якуты и проснулся. Он с удивлением взглянул на раннее утро, бившееся в окно и поспешил к двери, заметно уступавшей звонкому дождю ударов босых ног и крепких кулаков.
— Кто там? Аза — ты?
— Ну, конечно, Аза — я! Отворяйте, товарищ Качай!
— Что случилось? Пожар что ли?
— О, хуже! Столько же хуже, сколько ночь темнее дня!
Качай снял крючок. Мальчишка ворвался, как ураган. Он схватился за голову и сел на пол, пораженный ужасом того, что должен был сказать.
— Что случилось, Аза?
— О, что случилось! Лучше бы уже случились! Лучше бы он убил меня, а не ушел, как мышь!
— Говори толком, Аза! Откуда ты?
Качай стал сердиться. Он сел на неостывшую еще от сна свою постель, сложенную из медвежьих шкур, начал одеваться. Аза передохнул. Узкие, как таинственные щелки, якутские глазки его сверкали, обливаясь гневом и страхом.
— Ты из музея, Аза? — спокойно спросил Качай — да?
— Да!
— Что случилось?
— Не знаю!
Качай раздраженно всплеснул руками. Тогда мальчишка, словно сделав первый шаг в холодную воду, не медлил больше и погрузился в сутолку волновавших его чувств:
— Аза знает свое дело! И сегодня я встал, как всегда, убрать комнаты! И вдруг я вижу, что дверь открыта...
— Какая дверь!
— Дверь на улицу открыта! И под лавкой спит паршива собака, значит, это было ночью.
— Так ты не запер ее с вечера?
— О, я не запер! Аза не запер дверь! Товарищ Качай, разве солнце вчера не зашло, что я не запер двери?
Качай обулся, прошелся по комнате, поскрипывая расшатанным полом.
— Ну, хорошо! Может быть ты забыл это! Что-нибудь пропало, да?
— Не знаю! Я побежал сюда, мне страшно было смотреть, пойдемте скорее, товарищ Качай!
— Идем! Погоди стонать, может быть еще ничего не случилось!
Хранитель музея стал одеваться. Он был взволнован настолько, что маленький сторож его должен был помочь ему всунуть руку в рукав кожаной тужурки.
— Может быть ты слышал что-нибудь ночью?
— Нет!
— Не остался ли кто-нибудь с вечера там? Кто вчера был в музее?
Аза потер лоб, наскоро встряхивая тени забытого дня:
— Я помню, кажется, всех. Были красноармейцы. Были два русских с парохода. Потом пришли ребята из школы с учителем. И затем зашел опять этот старый тунгуз!
— Ты помнишь, что они все ушли? Никто не остался? Ты всех провожал?
Аза сказал быстро: «Ну, конечно! Аза знает свое дело!» — но тут же тронул руку Качая и широко раздвинул щелки глаз:
— О, я не помню, как ушел тунгуз!
Хранитель музея вздрогнул:
— Это все тот старый тунгуз с бороденкой, который пялил глаза на пластинку с узорами?
— Он!
Качай нахлобучил шапку с досадой:
— Кажется теперь все ясно! Наверное он стащил пластинку: это — платиновая пластинка, Аза!
— О, товарищ Качай!
— Ну, ну — погоди! Надо узнать, в чем дело!
Мальчишка не отнимал рук от головы в знак отчаяния и горя. Они шли торопливо по сонным улицам города до остатков деревянного Кремля. Хранитель музея, как всегда, и в это утро с улыбкой влюбленного оглядел ветхую церковь, теперь его силами и старанием обращенную в музей. Причудливые главки ее и почерневшие от времени дубовые стены со старческим спокойствием и детскою радостью грелись в лучах восходящего солнца. Качай вошел на резное крыльцо, опустив голову и не открывая глаз от выбитых миллионами шагов ступеней, знавших еще и твердую поступь Ивана Кольцо. На минуту он забыл о тунгузе и обо всем происшествии — он всегда терялся здесь, подавленный величием седого от плесени дуба ступеней, с выбитой посредине дорожкой от земли до двери. Тяжелая дверь, окованная железом и похожая на грудь воина в стальной кольчуге, своим горбом метнула перед ним яркую надпись: «Якутский музей древностей» — и открылась.
— О, товарищ Качай!
— Аза, будь похож на мужчину!
Мальчик шел следом за Качаем и стонал от страха за то, что могло там случиться по его вине.
В темной, рубленой, как колодезь, церкви с такими же черными, как в колодце, стенами, дышавшими плесенью пяти столетий, хранитель музея остановился. Каждый раз, когда он входил сюда, запах заплесневелых стен напоминал ему груду лет и событий от Ивана Кольцо до этого дня. Тогда собственная его двадцатитрехлетняя молодость чувствовалась с особенным торжеством и его хотелось скрыть перед лицом четырех стен твердыми шагами, преувеличенной осмотрительностью и глухим голосом.
— Кажется, здесь ничего не тронуто, Аза?
— Здесь — ничего: все, как всегда!
— А там?
— Не знаю, товарищ Качан!
Хранитель музея прошел к витринам, слабо освещенным решетчатами окнами. В крайней витрине стекло было выдавлено, и четырехугольный неровный след на выцветшей бумаге бросился ему в глаза: здесь обычно лежала платиновая пластинка с непонятными узорами.
