У Большой Московской, перед думой, в несколько рядов стояли роты, школа прапорщиков; любопытные, мы, напирали. Батарея выстроилась, орудия сняли с передков.
Солдаты притопотывали озябшими ногами, одни входили в строй, другие выходили, на винтовках кой где красные флажки… На решетке Александровского сада вдруг увидела я Нилову. Рукою опиралась она на голову крепкого брюнета, вида еврейского, и хохотала. Я протолкалась к ней. Узнав меня, она развеселилась окончательно, раскрыла пасть свою, заплясала, замахала мне.
— Наташка, ты пойми, какая роскошь, арсенал берут, ведь это революция, это тебе не фунт изюму! Сейчас Кремль наш будет…
— Ну? И ты берешь?
Я тоже хохотала.
— Нет, я тут собственно смотрю, а это муж мой, вы знакомьтесь, Саша Гликсман, нет, он не артист, не думай, он провизор и изобретатель, это мальчик, это голова, когда ему исполнится двадцать пять лет, это будет настоящий Рубинштейн… А тут наши войска стоят, чтоб охранять временное правительство, ты понимаешь это?
Мы болтали, хохотали, Саша Гликсман тоже улыбался.
— Если тебе губной помады нужно, кремы всякие, пудры, обращайся к Саше, — кричала Нилова с решетки, показывая все те же, все нечищеные свои зубы. — Сашка страшно добрый, он тебе по себестоимости.
— Ура-а-а! — раскатилось опять сбоку, толпа опять бросилась, Нилову спихнули. Она села верхом на плечи своего Саши, замахала красным шарфом.
— Арсенал взяли…
— Таки наш арсенал, — крикнул Саша. Нилова затанцовала на его плечах.
— Первая школа прапорщиков…
— Никакого боя…
— Говорят, александровцы идут за царя…
Новая волна оттерла нас, мне издали мелькнул красный шарф Ниловой, но и тревога сжала сердце. Что если александровцев поведут усмирять?
Я бросилась назад на Знаменку. Толпа стояла перед училищем, кричала: «Выходите, юнкера! К думе! Арсенал взяли!» Я тоже тут металась, перед окнами своей роты. Но в училище молчали глухо, никого не выпускали. Скоро стало и темнеть, пришлось нам расходиться.
Домой я прибрела в волнении. Говорили, что откуда-то идут войска, что александровцев и алексеевцев выпустят на народ. Андрей тоже пропал.
Вернулся часов в десять, потный, с мокрыми ногами, побледневший.
— В думе заседание непрерывное. Наши дежурят.
Я звонила и Георгиевскому, но его не было.
Еще ночь волнений, а на утро мы узнали, что командующий войсками арестован и сдались жандармы. Я опять помчалась к своему училищу. Снова меня не пустили. Но теперь в окнах второй роты юнкера вывесили плакат: «Маркел благополучен. На ученье».
На другой день вечером юнкеров стали пускать в отпуски. Москва была полна солдат, грузовики катили поминутно, с флагами и песнями. Толпы героев серых рысью драли на вокзалы, по родным Рязаням, Тулам и Калугам.
Я встретила Маркела у подъезда. Он тоже нацепил красный значок. Когда мы шли, в угаре лихорадочном, домой, теплыми сумерками, на бульваре против дома с доской Гоголя, где когда-то целовались на скамейке, офицер с раздражением отчаяния кликнул Маркела, ткнул пальцем в бутоньерку.
— Юнкер, для чего вам эта дрянь? Вы, юнкер, александровец, какой пример! Маркел молча снял бантик, отдал честь и повернулся. Мы с ним побежали дальше, хохоча, и он сейчас же вновь надел отличье свое красное. И ничего не мог бы сделать в эти дни ни раздраженный офицер, ни сам главнокомандующий: поплыла Россия.
IV
Было сумбурно, весело в Москве. Как будто все помолодели, все надеялись на что-то, нервность, трепет. И — что для русского всегда приятно, стало ясно, что теперь работать можно меньше. Андрюша с гимназистами ходил на митинги, солдаты продолжали разбегаться, газеты ликовали. В Александровском образовался комитет из юнкеров. Среди других, туда вошли Кухов с Маркелом.
Маркел, смеясь, рассказывал, что теперь сами они в роли начальства. Комитет собирается чуть ли не каждый день. В комнату, где заседают, набиваются и посторонние, чтоб улизнуть от лекций. Да сами репетиции и лекции стали попроще.
В середине марта весь московский гарнизон выбрал совет солдатских депутатов. Туда тоже попали Маркел с Куховым, от александровцев.
Я слушала митинги у памятника Пушкина, ходила на парады со своею ротой, где гарцовал новый командующий — широкозадый земец с лицом бонвивана и в тужурке военного — и попрежнему носила бутерброды и конфеты в так знакомую приемную. Но теперь бледнел там дух суровости и дисциплины, и Маркелу уж не страшно было рапортовать у входа: «Юнкер второй роты пятнадцатого ускоренного выпуска»…
Первое заседание совета было в очень теплый день, при сплошных лужах, в Политехническом музее. Маркел все это утро мог не быть на лекциях. Мне тоже захотелось посмотреть, я увязалась с ним.
Амфитеатр, раньше наполнявшийся студентами, курсистками, теперь кишел солдатскими шинелями. Среди них двадцать юнкеров, стайкою жавшихся на скамейке. Мы пробрались выше, в гущу самую.
Человек с бритым лицом, мясистыми губами, влажно-южными глазами и курчаво-черной шевелюрой открыл заседание. Поношенная гимнастерка округлялась у него на животе.
— Товарищи, первым у нас значится вопрос об отдании чести…
— Чего значится, довольно отдавали!
