Вот мать надела шелковое синее платье и, отряхнув лебяжью пуховку, провела ею по лицу. Никогда в жизни Надя еще не пудрилась и не душилась духами. Это строжайше запрещалось всем ученицам, даже и восьмиклассницам. Наконец из пестрой атласной коробочки был вынут флакон заграничных духов «Идеал». И по всей комнате распространился тонкий аромат, какой бывает только в лесу ранней весной, когда стоит тишина первых весенних дней, на голых еще березах и осинах висят длинные серые сережки, терпко пахнет слежавшимся прошлогодним коричневым листом, влажной землей и робкими фиалками, а в воздухе без единой пылинки, еще не утратившем запаха снега, тихо пересвистываются птицы и чуть бормочут в канавках ручейки, приминая своими струйками первую зеленую траву.
У Курбатовых собралось большое общество, когда Екатерина Николаевна и Надя вошли в нарядную, залитую светом столовую. Большой стол «покоем» сверкал серебром, хрусталем и цветами. Гости рассаживались, отыскивая свои места по крошечным карточкам, воткнутым в высокие вазочки с живыми фиалками. Удивительно было видеть зимой в этих снежных краях свежие наивные фиалки и вазы с ландышами и сиренью из собственной теплицы Курбатова.
Надя не хотела идти в столовую и осталась в гостиной. Прелестный хотанский ковер украшал комнату. Блестящий, шелковистый, он был заткан тремя восьмиугольниками на зеленом поле. Бросались в глаза стилизованные цветы лотоса и мистический китайский знак: монограмма в круге — «чеу», — означающая счастье и долголетие.
Такие же символы Надя видела и на дорогих фарфоровых вазах в углах комнаты со стилизованным изображением летучей мыши, название которой, «фо», совпадало с китайским словом, обозначающим счастье.
«Как много счастья! — подумала Надя. — Но в самом ли деле в этом доме-дворце витает дух настоящего счастья?»
Надя подошла к ореховому пианино и взяла с его крышки красивую папку. Но это были не ноты, а роскошный путеводитель по музеям Флоренции.
Машинально перелистывала Надя альбом, бегло мелькая глазами по знаменитым названиям: «Баптистерий», «Сан-Джованни Баттиста».
Великий Данте восторгался баптистерием, воспевал его в своей «Комедии», называл «мио бель Санто-Джованни» и мечтал быть в нем увенчанным лаврами.
Глаза Нади рассеянно блуждали по прекрасно выполненным фотографиям, и она с усилием заставляла себя читать подписи: «Санта Кроче», «Памятник Данте»... «День» и «Ночь»... Как вдруг в изумлении увидела группу поющих детей.
Это были знаменитые барельефы с органных трибун (канторий) Флорентийского собора, предназначенных для певцов и музыкантов, художника XV века Луки делла Роббиа.
«Замечательная группа певцов Луки делла Роббиа, — читала Надя подпись под иллюстрацией. — Так и кажется, что слышишь их пение и по выражению их лиц различаешь, кто бас, а кто дискант или альт».
Надя так увлеклась, что даже забылась. Какой-то отдаленно знакомый голос, словно во сне, окликнул ее:
— Надя! Что же вы уединились?
Это был Курбатов.
Надя вздрогнула от неожиданности и, все так же не поднимая глаз от альбома, поблагодарила Курбатова.
— Не беспокойтесь! Я жду девочек. Они сейчас выйдут. Или лучше я сама пойду к ним. — И, взяв альбом, она быстро вышла из гостиной.
Перед большим зеркалом Люда поправляла Мане бант в прическе. А Лиза сидела на маленькой розовой козетке и смотрела, как ловко пальцы Люды втыкают невидимки, поддерживая прямые и слишком сухие волосы Мани. Светлое платье Люды красиво оттеняло ее черные волосы и сверкающие глаза. Маня и Лиза были в формах, только без передников.
— А ты, Надюша, тоже в форме! — заметила Люда.
— Как обычно, — улыбаясь, сказала Надя, все еще рассматривая альбом.
— Во всех ты, душенька, нарядах хороша! — сказала Лиза.
— А что мы будем делать? — спросила Надя подружек. — К столу идти не хочется.
— Будем танцевать, — предложила Люда. — Папочка пригласил хорошего тапера из иллюзиона. Он может без устали играть.
Звуки музыки привлекли в зал молодежь. Начались танцы, и Надя не заметила, как прошло два часа. И даже удивилась, когда горничная объявила, что за барышней Надеждой Алексеевной пришли, домой идти.
— Как — домой! Екатерина Николаевна! Разрешите Наде остаться! — Курбатов подошел к Надиной маме.
— Я и не запрещала. Это было ее собственное желание. Говорит, утром надо сочинение сдавать Людмиле Федоровне, — сказала мать.
— Это не обязательно. Я могу срок перенести, — вспыхнув румянцем, поспешила сказать Людмила Федоровна.
— Нет, нет! Как можно! Я обязана сдать работу завтра! — возразила Надя.
Девочки окружили Надю, упрашивая ее остаться.
— Не могу, не могу, не просите, — твердила Надя.
— Надя, — сказал серьезно Курбатов, — останьтесь, не омрачайте нашего праздника. Я вас очень прошу.
— Очень сожалею, но не могу, — не глядя на него, ответила Надя и пошла проститься с хозяйкой.
— В таком случае, я сам отвезу вас домой, — сказал решительно Курбатов, идя вслед за Надей в столовую.
Надя в недоумении остановилась в дверях маленькой гостиной и, прикрываясь от ослепительного света столовой китайским веером, строго посмотрела Курбатову в глаза:
