Многие маменьки уже прочили за него своих дочек, зазывали на квартиру «с полным пансионом», но Петр Иванович поселился у старой немки, нигде не бывал и почти все свободное время проводил в физическом кабинете, подготовляя к занятиям опыты и проверяя приборы.
Познакомившись с Надей на одном из вечеров в Военном собрании, когда реалисты ставили свой ученический спектакль, Петр Иванович сразу почувствовал к ней расположение.
Ему нравился в ней тот особенный род красоты, главную прелесть которой составляют улыбка и выражение лица.
Восьмиклассницы пользовались некоторой свободой, и Петр Иванович всегда находил случай встретиться с Надей. Он после уроков занимался в физическом кабинете, а Надя ежедневно ходила давать урок мальчику Ване, который отставал по русскому языку. Ровно в шесть часов Надя спускалась со второго этажа, а Петр Иванович, услышав стук парадной двери, сейчас же выходил из кабинета и догонял Надю по дороге.
В городке в зимнее время редко кого можно встретить в эти часы. Улицы были пусты, и только полоски света пробивались сквозь щели деревянных ставен. Одной ходить было скучно, и Надя с удовольствием встречалась с Моховым.
На грибоедовском вечере в антракте к Наде подошел Курбатов. Он как-то бережно поздоровался с ней, приветливо раскланялся с Моховым и попросил разрешения присесть рядом на свободный стул.
Надя вспыхнула: ей вдруг показалось, что Павел Георгиевич подчеркивает какую-то особенную дружбу с ней.
Она поднялась со своего места и, с трудом сдерживая раздражение, нервно обмахиваясь программой, сказала:
— Извините, пожалуйста, мне что-то холодно. Я немного пройдусь, — и ушла.
Курбатов, чтобы сгладить неловкость, предложил Петру Ивановичу пройти в буфет. Мохов, всегда учтивый, охотно согласился.
К третьему звонку Надя вернулась. Петр Иванович встал, пропуская ее к креслу. И, будучи человеком справедливым, не мог не высказать своего удивления ее поступку.
— Надежда Алексеевна! — укоризненно сказал он. — За что вы так обидели Павла Георгиевича? Он не заслуживает этого! — Мохов пытливо посмотрел на нее большими серыми глазами.
Надя, под впечатлением своего негодования и сознавая свою неправоту, залилась румянцем и резко сказала:
— Я ненавижу его!
Петр Иванович изумленно вскинул черные густые брови:
— За что? Чем он вас так огорчил? Я слышу отовсюду о нем столько интересного!
— Ах, я мнением его не дорожу. Общества его не ищу. Ему направо, мне налево. И, как говорится, до свиданья.
И тут, быть может, потому, что Надя никому не могла рассказать о том, что произошло в казанскую, а может быть, она смутно догадывалась, что нравится Петру Ивановичу и над ним тоже имеет какую-то власть, что он не осудит ее, но неожиданно для нее самой, не называя ничего определенно, она дала понять Петру Ивановичу, почему раздражена, и умный Мохов, проницательный, как все влюбленные, сразу догадался, в чем дело.
— Что же, он вас преследует? — тихо спросил он.
— Нет. Не преследует. Но как он не понимает! Он не смел этого говорить. Мне неловко. Неприятно с ним встречаться. Точно я соучастница его тайны. Я жила до этого радостно и легко, и мне нечего было скрывать. А сейчас мне кажется, все замечают его отношение ко мне. Он женатый человек. Его дочь моя подруга...
Поднялся занавес. Надя замолчала. Петр Иванович ничего уже не слушал. Весь спектакль предстал вдруг перед ним с самой нелепой стороны, и в последнем действии он никак не мог считать графиню графиней, а видел в ней знакомую даму, и особенно ему стало неловко, когда среди дорогих шуб в сцене разъезда он узнал обезьянье манто жены Курбатова.
А Надя и совсем не смотрела на сцену. Ей было стыдно за свое малодушие и несдержанность. Она предвидела, что чуткий Павел Георгиевич даже сейчас, на расстоянии, догадывается, о чем она говорила с Моховым, что люди, уважающие себя, так не поступают. И мама сразу, без слов, по лицу Нади поймет, как недостойно она себя вела. Потупив голову, Надя с нетерпением ждала конца акта. Петр Иванович не хотел смущать ее и не обращался к ней с вопросами, он понимал ее состояние, верил в искренность ее детского страха и недоумения. Он видел, что это не притворство и не игра. Что Курбатов в самом деле нарушил покой в ее душе.
После спектакля Курбатов как ни в чем не бывало подошел проститься. Надя подала ему руку, и отчаяние в ее главах увидел Курбатов. Он обо всем догадался и все же не осудил Надю. Он только пристально посмотрел на нее и на Петра Ивановича.
Но Петр Иванович молчал. Курбатов, бывало, даже подтрунивал над его молчаливостью и шутливо утверждал, что Мохов окончил не университет, а воспитывался в школе Пифагора. Однако выдержка и такт Курбатову никогда не изменяли. Он еще любезнее разговаривал и пригласил Петра Ивановича бывать у них запросто, предложил довезти домой на своих лошадях. Надя сухо поблагодарила и отказалась. А Петр Иванович сдержанно и молча раскланивался и внимательно следил за лицом Курбатова и восхищался легкостью, с какой Курбатов сдерживал себя.
