Золотой век полностью

С низин прохладой потянуло. Но комаров пока не стало меньше.

Слышно нам, как шумит на перекате Кемь и гулко брякают ботолами пасущиеся по угорам спутанные лошади. Где-то поют – доносится откуда-то.

Просто лежим уже мы, не играем.

Иван Захарович рассказывает взаправдашнюю быль про какого-то шибко уж неспокойного до женского подразделения мушшыну, ажно как зверя, которого содержала-де на казённые деньги, как самую необнаковенно-диковинную вешшицу, императрица Катерина. Нос у него, мол, был такого калибру, какого во всей Европе и отродясь не видывали. Нигде, не тока что в Европе. И в той же Азии, к примеру, в той уж и вовсе – там всё мелкие. А нос в те времена среди цариц цанился больше, чем богатство, дескать. Он жа – солидность. Да как и нонче, у баб ничё не изменилось, мол. В банке, в спирту, таперича находится… как настояшшый, бесподобный. За деньги люди яво смотрят…

Марфа Измайловна, перебивая на полуслове, говорит ему, своему мужу-старику:

– Ох, помолчал бы, греховодник… Где-то, успел, уже отведал – у самого вон нос-то уж… как свёкла.

Я тогда был уверен в том, что «греховодник» – это по поводу его, дедушки Ивана, постоянного курения Марфой Измайловной твердилось – трубку-то изо рта не вынимал он. И думал: точно, греховодник.

– Ага, да это от заката… Во, разглядела! То всё прикидыватса, что слепая, притворятся, – отвечает ей Иван Захарович. И говорит: – А у самой-то… бытто белый. Ей хорошо – сидит от зори. А мне глаза уж ею прослезило.

– Сказал бы: бражкой, а то – ею.

– Да ею, ею, а не той. Чё ты городишь?.. От той-то чё, от той – не слёзы…

Не отрываясь глазом от ельника, говорит дедушка Серафим, как будто сам себе, а не кому-то:

– Гришу Бурцева жеребец на Вязмином затоптал. Тока что. Насмерть. Грузит его Арынин на телегу.

– Ох, Осподи, – начинают креститься и причитать дружно старухи. – Напился нонче и хулил Святого Духа, дак поэтому.

– Стрешный возник и жеребца-то испугал?.. Тот оттого, может, и вскинулся?

– И это, бабы, может быть. Еслив, поехал без молитвы… в такой-то День ишшо… ох, горе.

– Ну, нас там не было – не знам.

– Сидел бы дома – отмечал.

– Ага, ты дома нас удержишь… Покос, наверное, поехал чистить.

– Траву-то мять?.. Не поздно ль чистить?

– Там бересто он драл – за берестом. На Ендовище.

– И конь зауросит, на притчу… любая напасть свалится на человека, кому не жить уж.

– Царство Небесное… ох, еслив так-то.

– Да как не так, поди… Раз он узрел.

– Да поблазнилось, мало ль, чё там.

– А как ему?.. Всегда блазнится. Глаз жа один – и тем он близко тока шшупат. И Патючиха подтвердит. Не ём он видит-то – не глазом.

– Чутьём каким-то.

– Да и давно уж так не каркал.

– Ты докричись до Патючихи.

– Ага, глухая, как тетеря.

– Что глаз худой, дак это точно. И деньги плохо различат.

– Это от невров… невры эти.

– Да уж по старосте, а то от невров.

– Раньше и нервов никаких не знали.

– Раньше и не было такого. Кто ж раньше в праздник-то чё делал?

– Может, и так, чё показалось.

– Да дай-то Бог, чтоб тока так.

– Раз уж накаркал, это вряд ли.

– Чтобы не сбыл ось-то, и не бывало. Он жа как этот… прорыцатель.

– А каково теперь Клавдее будет, ей-то?

– Да и Наталье…

– И та от ветру на сносях.

– Ишшо ничё жа не известно.

– Ты это верно разглядел?.. Э-э, Серафим, ты отвлекись-ка.

Притих дедушка Серафим, не отвечает. Только щека у него подёргивается. И глаз мигает. Кому-то в ельнике как будто. Или за ельником кому-то. Не сам себе же.

Молчит давно уже и дедушка Арсентий – на день вперёд наговорился. На неделю. И седой ёжик на его тяжёлой голове не оживает. И только уши лишь трясутся.

– Ох, лихорадка!.. – Поперхнулся Иван Захарович дымом. Освободив рот, взял в руку трубку, громко прокашлялся и говорит:

– Ну вот, устроил жеребец Ялани праздник… Он на каком там – на Нектаре?

– Уж не болтал бы чё попало! – зашумели на него старухи.

– А чё тако-то?.. Расшипелись… В жизь, девки, – говорит Иван Захарович, с трубкой во рту уже опять сидит, невозмутимый, нога на ногу, рукой её, трубку, придерживает, руку локтём поставив на колено, – выходишь через ворота, и сами знаете, какие, уж не срамник, дак не скажу, после – за дверь избы на хилых ишшо ножках, после – за настояшшые ворота, потом отселе уж вратами смерти – туды изыдут… в небесные селения, как поп Семён наш выражался… Дак и Григорий подоспел вот. Постучался. Духа-то как он мог хулить – смиренный? Время пришло ему, и сковырнулся… А как уж – тут как у кого… Смерть на тебя и жеребца направит. А то и шершня – тот укусит… В спину кого с обрыва подтолкнёт… Или Нордет, что младший-то… ружьё само в яво пульнуло…

Вначале дедушка Иван был вроде трезвым, теперь и мы, а не только Марфа Измайловна, замечаем, что он – маленько. Всё за поленницу-то бегал. Старый, мы думали, так по нужде – не держит. Припрятал где-то там, в дровах, бутылочку. Обычно. Рыжий все тайники его проведал, как называет их Иван Захарович, загашники. Об этом: «новый» – говорит. И добавляет: рыпаться станет на меня, мол, разорю, или и этот выдам баушке… еслив ругаться та не будет.