Фигуру Полония сменил дворецкий викторианской эпохи в черном сюртуке с жестким воротником и двумя рядами отполированных серебряных пуговиц. У дворецкого было красное полноватое лицо. Подбородок был чисто выбрит, а пышные усы доходили до огромных, с баранью отбивную, баков, которые почти касались плеч.
Он стоял в дверном проеме, позади него вверх уходила белая витая лесенка. Он то ли не хотел, то ли не мог войти в комнату.
В голосе Радаманта, говорившего теперь с заметным ирландским акцентом, слышалась доброта.
— В некотором смысле, да, вы были лучше, молодой хозяин.
— А был ли я… счастливее?
— Абсолютно точно не были.
— Как можно быть несчастным в золотом веке? В этой истинной, чистейшей Аркадии? Как это возможно?
— Наш век не казался вам совершенным, молодой хозяин, и искали вы не счастье, а нечто другое.
— А что я искал? — Но он уже и сам знал ответ, он был написан на шкатулке — невиданные деяния.
— Вы же знаете, я не могу вам этого сказать. Ваш собственный запрет заставляет меня молчать. — Дворецкий слегка поклонился, серьезно глядя на Фаэтона. — Ответ заключен внутри шкатулки, которую вы держите в руках.
Фаэтон снова посмотрел на слова, написанные на шкатулке. Он постарался найти сомнение в собственной душе. Невиданные деяния… В золотом веке не было ничего, что машины не делали бы лучше человека. Но почему же эта фраза приносит ему столько радости?
Он взглянул направо, потом налево. На всех коробках, шкатулках и сундуках с воспоминаниями, лежащих на тянувшихся вдоль стен полках и в застекленных шкафах Архивного зала, были бирки, пометки или даты. Никаких загадочных надписей на них не было.
На них также были печати и аффидевиты[5] правового разума Радаманта, подтверждающие, что редактированные воспоминания были взяты у Фаэтона с его добровольного согласия, не с целью невыполнения законных долгов и обязательств, не с какими-либо иными неблаговидными намерениями. Большая часть коробок была скреплена зеленой печатью, ставившейся на воспоминаниях, изъятых за последние тридцать веков для освобождения места и сохранения мозга от перегрузок, таким образом поддерживалось его психическое здоровье. На других были синие печати — там хранились не очень важные добровольно взятые на себя обязательства и те, которые он продал другим людям, а также ссоры и размолвки, которые они с женой решили забыть с взаимного согласия.
Ничего опасного. Ничего дурного.
— Радамант, почему на этой коробке не написано, что в ней?
Тут он услышал шаги, быстрые и легкие: кто-то спускался по лестнице, которой не было видно за спиной Радаманта.
Фаэтон повернулся как раз в тот момент, когда темноволосая женщина, обойдя дворецкого, вошла в комнату. Она была оживлена. Длинный черный плащ был накинут на ее плечи, а шею прикрывал кружевной воротник, в руке она держала лорнет.
Ее зеленые глаза искрились, однако был ли это огонь жизненной энергии, веселье, страх или гнев, угадать было невозможно. Она заговорила:
— Фаэтон! Брось коробку! Ты же не знаешь, откуда она!
Фаэтон повернул ключ, красная надпись начала гаснуть, однако он все еще держал шкатулку в руках.
— Привет, дорогая! Что это у тебя за костюм?
— Ао Энвир, Мастер обмана. Вот так! — Она распахнула плащ, чтобы он мог увидеть приталенную жилетку, всю испещренную магическими знаками и усыпанную датчиками. Мужская одежда была подогнана под женскую фигуру, только туфли на ней были женскими, то ли выступ, то ли шип на каблуках заставлял ее ходить на цыпочках.
— Энвир был мужчиной.
Она кивнула, и волна ее волос колыхнулась.
— Только когда писал свои «Проповеди». «Марш Десяти Фантазий» он организовал уже будучи женщиной. А ты — Демонтделун?
— Гамлет Шекспира.
— В самом деле?
Некоторое время они молчали.
В отличие от других женщин его жена не изменяла форму тела или стиль, когда того требовала мода. Она сохраняла свое лицо в течение многих столетий: те же тонкие черты, небольшой подбородок, широкий лоб. У нее была смуглая золотистая кожа, а волосы, ниспадавшие на плечи, — черными с янтарным отливом.
В блеске больших сияющих глаз, то мечтательных, то обманчивых, отражалась ее душа. Чуть полноватые губы то капризно кривились, то обидчиво надувались, как у дриады, то становились чувственными, как у нимфы, — выражение ее лица постоянно изменялось.
Но сейчас лицо ее было спокойно и неподвижно, она лишь саркастически приподняла бровь.
Передернув плечами, она указала своей маской на шкатулку в руках Фаэтона.
— Ну и как ты думаешь, что ты сейчас делаешь?
— Мне захотелось узнать…
— Давай мы будем тебя звать мистер Пандора! — Она фыркнула, отбросила назад волосы и возвела глаза к небу. — Неужели толстый Радамант не предупредил, что тебя вышвырнут отсюда как мусор, если ты откроешь старые воспоминания?
Радамант, стоявший в дверях, заволновался:
— Ммм… Боюсь, я использовал несколько другие слова, госпожа…
Фаэтон задумчиво взвесил шкатулку на руке, губы его были плотно сжаты.
Жена подошла поближе и сказала:
— Мне не нравится выражение твоего лица. У тебя в голове бродят опрометчивые мысли!
Глаза Фаэтона сузились.
