— Ну да. Вот бросить всё и уехать. Куда глаза глядят. Я сначала подумал, что она боится, будто мы Трою не осилим, и сознался, куда на самом деле идём. Но она не успокоилась. Вернее, сначала успокоилась, но ненадолго. Потолкалась по лагерю, с купцами разными о чём-то долго тёрла, особенно с одним тканеторговцем из Сидона. Потом опять принялась уговаривать.
— С тканеторговцем? — нахмурился Автолик.
— Да вроде. Я за ней не слежу.
— Не следишь, значит? А если её тут…
— Ничего тут ей не сделается! — резко ответил Ификл, а потом, помолчав немного, добавил мягче, — ну, сказать по правде, поначалу наши-то, конечно, возбудились. Девок для утех тут полно, но они же просто… Ну девки. А тут такое диво. Наши-то головорезы, в большинстве своём таких женщин и не видывали никогда, по горам да лесам дремучим сидючи. Аталанта их, конечно, тоже впечатлила, но она же своя в доску. Ну, ты понимаешь. Опять же, только Мелеагру даёт. А тут такое явление.
— И что? — мрачно спросил Автолик.
— Намеревались Амфитею за задницу пощупать. Так я их упредил и сам пощупал некоторых особо борзых за разные места, отчего войско наше немного уменьшилось. А этому лекарю вашему работёнки прибавилось.
— А он зачем приехал?
— Не знаю. Даже в голову не пришло спросить.
— И что потом?
— Ничего, — пожал плечами Ификл, — наступила тишь да гладь. Все вдруг стали с ней очень обходительны. «Госпожой» величают. Орфей ей стихи слагает, и даже «златоуст» Большой из себя выдавил что-то навроде — «каллипига». Восхищение выразил, короче.
— Это да, — усмехнулся Автолик, — для него это целый подвиг.
— Да, — кивнул Ификл, — так что Амфитея может тут вообще голой ходить, никто пальцем не тронет.
— И что, ходит?
— Купалась, пару раз, — хмыкнул Ификл, — там, за мыском. Так половина лагеря за камнями сидела и копья точила.
Автолик скрипнул зубами.
— И ты там сидел?
— Я сидел здесь, — резко ответил Ификл, — пил вино, вот как сейчас. Я, Автолик, когда тут что-то говорю, то дважды не повторяю.
Он отпил из чаши, посмотрел на её дно и добавил негромко с грустными нотками в голосе:
— Я для неё «любимый брат», как ты знаешь.
Автолик помолчал немного, а потом спросил:
— Ну так что там с её уговорами?
— Ничего, — пожал плечами Ификл, — я ей пообещал, что мы с Палемоном дальше Лесбоса не пойдём.
— Поверила?
— Кто ж её знает? Но говорить об этом перестала. Хотя не удивлюсь, если она сейчас за Палемоном не просто так пошла. Наверняка теперь его обрабатывает.
Автолик поджал губы, но ничего не ответил.
В свой шатёр, где в его отсутствие и поселилась Миухетти, он пришёл только вечером. Войско готовилось к отплытию на рассвете и ему, как одному из вождей, недосуг было бегать за женщиной.
Она ждала внутри и коротала время в компании с кувшином.
— Зачем ты здесь? — спросил он сурово.
— А что? Нельзя? — отозвалась она с вызовом, — ну выгони женщину в ночь, гостеприимный Автолик.
— Зачем ты здесь, в Пагасах? — повторил он.
— Не ради тебя.
— А ради кого? Менны? Ведь всё это, — он обвёл рукой вокруг себя, — ради Менны? Его мести троянцам?
— Ты не понимаешь, — процедила она со злобой, — и не поймёшь никогда. Ты — перекати поле, сам говорил. Ты никому не служишь, ни к кому не привязан. А я — Хранитель Покоя. Ири. Хранитель Трона, если угодно. Это мой долг.
Она икнула.
— Зараза…
Вздохнула и задержала дыхание. Автолик огляделся по сторонам и увидел, что кувшин на столе уже не первый.
— Давно начала?
— Не твоё дело.
— Да уж, конечно.
Он сел на ложе рядом с ней, но не касаясь. В тусклом свете масляной лампы показалось, что её стоящие торчком соски темнее обычного. Покрасила? Как видно да. И благоухает чем-то. Хотела быть сегодня красивой и желанной. Он не приходил, и она начала пить.
Он не знал, что у неё творилось в голове на самом деле. Она металась. Он не знал, что всё это время она думала не о том, как здорово будет на нём попрыгать после долгой разлуки. Нет, она обдумывала предстоящий разговор. Свои слова, его ответы, свои ответы на его. Перебрала их кучу, аж голова разболелась.
И ничего не придумала. Сидела теперь рядом, отстранённо. Огрызалась. Хотела оттолкнуть. Хотела обнять.
Они молчали. Огонёк лампы плясал в темноте. Снаружи обыденно гудел лагерь. Взрывался хохотом, временами восторженным рёвом. Привычно звенели струны. Привычно сотни глоток тянули песню.
— Пирриха! Пирриха!
Куреты плясали вокруг костра. Голые. С оружием. Будто бились насмерть, вот только мечи тел не касались, пролетали на волосок в стороне.
— Пирриха!
Двое с мечами у самого костра. Шаг, выпад, пируэт. Остальные встали в круг. Руки на плечи. Шаг влево, шаг вправо. Ноги отбивали ритм.
Куреты славили своего бога. Зевса Астропея, «Мечущего молнии». Высверки их мечей в пляшущем пламени костра — как молнии Громовержца.
Зевс — бог воинов. Критяне мало ему жертв приносили, а зря. Посейдон, бог моряков, не защитил своих детей критян от пришлых воинов.
Грядёт Зевс. Ему править. Автолик видел это ясно. Достаточно было съездить в Калидон.
Миухетти, не сказав ни слова, молча придвинулась к нему. Положила голову на плечо.
— Мы уходим завтра, — сказал Автолик.
Она не ответила.
