— Бегает за ней, как собака, — презрительно бросил Менна.
Пасер усмехнулся уголком рта. Легко же Верховный Хранитель отказывается от друзей и верных людей. Непринуждённо их обесценивает. Так и не стал он за эти годы ровней своему брату, да будет голос того правдив.
— Я не буду никого наказывать и неволить, — сказал Рамсес, — если хочет, пусть снова вступит в отряд шардана. Мне хорошие воины нужны. Не захочет — мне всё равно. Мы слишком долго обсуждаем ничтожное. Вернёмся к Дапуру.
За прошедшие со смерти Анхореотефа годы во дворцовых делах случилось много всякого, и взаимная неприязнь всемогущего чати и Верховного Хранителя давно выплеснулась наружу. Теперь об этом знали все. Рамсеса эти раздражало. С другой стороны, оба проявляли большое рвение, стараясь выгородить себя перед Величайшим.
Миухетти повелели удалиться в поместье отца и нос в столицах не показывать. Автолику дозволили вернуться в отряд шардана, где старшим теперь был Тарвейя.
— Почему ты хочешь вернуться? — спросила Миухетти ещё в Пер-Атум, когда они собирались отплыть в Священную Землю на корабле, присланном за горе-послами, как было уговорено — через год.
— А почему ты?
— Там мой дом, — она надулась, — а здесь меня ничто не держит.
— Могла бы жить у Алкмены.
Она энергично мотнула головой. Нет, она, конечно, любит Алкмену, но... нет.
— А у меня нигде дома нет, — ответил Автолик, — и меня тут тоже ничего не держит.
— А там?
— А там жить веселее, — ответил он с каким-то вызовом, будто сам себе что-то доказывая, — и платят хорошо. И понимаешь, что служишь истинно великому царю, а не эврисфеям всяким.
Он помолчал немного и добавил:
— И там будешь ты.
Она осторожно спросила:
— Ты понимаешь, как это будет выглядеть со стороны?
— Мне наплевать, — ответил Автолик.
Она с сомнением покачала головой.
Вернулись вместе.
Миухетти, разобравшись в делах, обнаружила, что доходы имения без всякого стеснения разворовывались управляющим, что поставил ещё приёмный отец.
— Управляй теперь сама, — сказал Автолик, когда увидел, как ловко она разобрала длинный столбик отчётов.
А управляющий не досчитался пары зубов, да посчитал, что ещё дёшево отделался от чужеземца.
Тут бы и сказать, что стали они жить-поживать, да добра наживать (вернее долги потихоньку отдавать), да только не получилось зажить одним домом, как мужу и жене.
Фараон снова ушёл воевать. С ним ушёл и «Сам себе волк».
За четыре истёкших года Автолик и Миухетти увиделись трижды. После отъездов мужа Миухетти мрачнела всё больше и больше.
«А ты что же, Амфитея, милая моя, не родила ли ещё ребёночка?»
Она так долго избегала беременности, а вот когда, наконец, всей душой пожелала родить, то... ничего не получалось. Вот как бывает, не иначе Богиня разгневалась на Миухетти. А что такое божественный гнев, критяне знали куда лучше всех прочих народов. Те, кто выжил после чудовищного бедствия столетия назад, постарались донести до потомков страх, какие несчастья может принести гнев бессмертных.
Ну а чем же, как немилостью богов объяснить, что урожай в поместье невелик, и доходы оно приносит меньше, чем она ожидала. В прошлый урожай огурцы не уродили и салат плохо взошёл. Стыдно и сказать кому из соседей, что поля в Стране Реки хорошего урожая не дают. Любой ахеец, что простой пахарь, что землевладелец почитал бы себя самым счастливым из смертных, попади он сюда.
Хотя Миухетти прекрасно понимала, что всё у неё из рук валится оттого, что Автолика дома нет. И ему теперь не сладко было на службе. Приезжая в Пер-Бастет, он здесь как на крыльях летел.
Одному Маи привольно жилось на сельских просторах. Кот одичал, совсем от рук отбился. Повадился гусят таскать из домашнего птичника. Хозяйкой признавал одну Миухетти, да и её то и дело царапал.
Потому она стала увещевать хвостатого, ведь поговорить по душам ей сейчас толком и не с кем было:
— Как ты себя ведёшь! Ты же из благородных! Вот, погляди на предков своих!
Миухетти указала на картину, которая украшала стену напротив неё. На ней был изображён прежний хозяин Мерихор. Вельможа охотился на уток в зарослях тростника, стоял на лодке, а у ног его сидел пятнистый ловчий кот — один из предков Маи. А позади приёмного отца художник изобразил совсем юную девушку с букетом водяных лилий в руках.
Сейчас эта самая девушка невольно опустила взгляд — внизу на стене виднелся её детский рисунок. Всё ещё можно было различить картинку, которую углём нарисовала Миухетти в тот самый первый год, когда Мерихор привёз её сюда с Крита.
Мышь, одетая как знатная дама, в парике и пышном платье, восседала на кресле. А прислуживали ей две кошки. Одна подавала на блюде горку зерна, другая обмахивала мышь опахалом.
Как только Мерихор увидел её рисунок, так не только наказывать не стал, а распорядился никогда эту часть стены не штукатурить.
Вот как в жизни бывает, а ведь у её приёмного отца были и жена, и родные дети, но он пережил их всех. И остался совсем один в возрасте не таком уж и преклонном.
Он не взял новую жену, и не надеялся произвести на свет новых наследников. Завещал имущество приёмной дочери, чужеземной девочке.
