Те немногие, кто рисковал пересекать море напрямик, критяне в первую очередь, появлялись не здесь, а в западном рукаве Реки. А сюда попадали только друзья художника, связавшие себя с ним узами гостеприимства.
Ныне же такая удача. Итакиец Аркесий как раз был из тех, кто море считал родным домом и не боялся его, но и он не добрался бы сюда, в восточный рукав, если бы некогда в Пер-Уаджат[129] не свёл знакомство и не подружился с художником. В Та-Кем Аркесий появлялся не чаще, чем раз в три года, всё же он был басилеем, а не купцом. Впрочем, для его отдалённой забытой богами Итаки разница сия почти не улавливалась.
Художник очень хорошо зарабатывал на росписи храмов и мастаб, а их сейчас строилось много и дела Хнумхотепа шли в гору. Пару лет назад он перебрался в самый дорогой район города, совсем близко к храму Бастет.
Храм располагался в центре города, на острове, был окружён стеной и осенён высокими деревьями. От входа через мост шла к рыночной площади длинная улица. Художник жил почти в самом её начале.
В этом году ради дорогого гостя Хнумхотеп особенно щедро проставился. Совсем недавно он получил оплату за роспись мастабы одного важного столичного чиновника и теперь мог целый сезон не просто жить безбедно, а кутить хоть каждый день.
Он не соврал — столы и верно ломились от яств. Пять музыкантш услаждали слух большой арфой из заморской ели, флейтами и систрами. Служанки на входе раздавали гостям гирлянды цветов. Миухетти отметила, что Аркесий явно смущён обилию девушек, вся одежда которых состояла из украшенного пояска, браслетов и ожерелий. Да уж, это даже не критская мода. Здесь и дочери хозяина с его женой надели полупрозрачный лён. Сама Миухетти в этот раз нарядилась куда скромнее.
По дому распространялись изысканные ароматы благовоний и жареного мяса, гости соревновались в славословиях богам и хозяину. Миухетти так же произнесла речь: «Да будет в твоем сердце милость Амена! Да ниспошлет он тебе счастливую старость! Да проведешь ты жизнь в радости и достигнешь почета!» После чего попыталась затеряться. Она ожидала, что все рассядутся парами, мужья с жёнами, но жена художника разделила гостей, мол не стоит пренебрегать традицией.
Ага, как же. Миухетти подозревала, что это было сделано специально, дабы не расстраивать одну одинокую горе-шпионку и заодно божественную Кошку, покровительницу любви. А традицией в нынешние времена только ленивый не пренебрегал.
Досадно. Она надеялась подсесть поближе к итакийцу, но теперь пришлось терпеть весь вечер, чтобы поговорить с ним наедине.
Звенели струны арфы и медные колечки систров. Гостей развлекала танцовщица, казалось способная завязаться узлом. Делала она это так, что у итакийца покраснели уши — одежды не ней было ещё меньше, чем на служанках. Гости веселились. Итакиец говорил на языке ремту не очень хорошо, поэтому развлекал всех хозяин, пересказывая удивительные байки о землях акайвашта, время от времени призывая гостя подтвердить правоту своих слов.
Миухетти невольно улыбалась — местами Хнумхотеп сочинял просто безбожно. Итакиец только смущённо кивал, видно было, что он понимает лишь одно слово из пяти.
В этих речах не было ничего, что она жаждала узнать и потому время тянулось густым мёдом.
В надежде дождаться окончания вечера в трезвом уме, она почти не притрагивалась к вину и пиву, а прочие гости ни в чём себя не ограничивали и вскоре Шаи[130] пришлось немало потрудиться, записывая результаты своего попустительства.
Миухетти оставалось только молиться, чтобы итакийца не одолел Акрат, ахейский товарищ Шаи по части устройства шума в голове.
Боги её услышали. Аркесий не рискнул уронить достоинство так далеко от дома и тоже остался вполне трезв.
Она улучила момент, и пригласила его на террасу.
Стемнело и звезда Себа-Джа почти коснулась западного горизонта, чтобы утром вновь появиться на небе в розовых лучах юного Хепри. С Реки веяло свежестью и Миухетти накинула на плечи плащ, предусмотрительно взятый из дома.
Она обратилась к итакийцу на его родном языке.
— Достойнейший, прости, если покажусь назойливой, но мне бы хотелось поговорить... Вернее услышать. Это важно для меня.
— Услышать что? — улыбнулся Аркесий, — я буду рад услужить столь прекрасной женщине.
Миухетти смутилась и проговорила:
— Хнумхотеп представил меня и потому тебя, верно, не удивит моё желание узнать последние новости о делах там, в Микенах.
Аркесий прищурился. Как же, не удивит. Вполне себе удивит, представили-то её, как критянку.
— Оттуда родом мой муж, — объяснила Миухетти, — и там немало дорогих мне людей, я бы хотела узнать новости о них.
— Едва ли я смогу тебе рассказать об этих людях, — покачал головой Аркесий, — у нас, на Итаке, в лучшем случае наслышаны о делах царей.
— Мне и нужно о царях, — поспешила заверить его Миухетти, — вернее, не совсем царях, но про некоторых их приближённых.
По взгляду его она поняла, что он всё ещё полон сомнений, что в состоянии будет помочь. И тогда она назвала имя.
— Ты должен знать его. Его знают все. Ты можешь мне рассказать о Палемоне Алкиде?
