Аллавани поспешила в покои царицы. Вот кто всегда выслушает и поможет. Только таваннанна,[159] великая царица хеттов.
Титул сей носила Данухепа, вторая супруга Мурсили Великого, мать Хаттусили. Урхи-Тешшуб, однако, не был ей внуком, ибо его отец, Муваталли, родился от Гашшулавии, первой жены царя.
Однако по обычаям Хатти именно Данухепа носила и до самой смерти будет носить титул таваннанны, равный лабарне.
На счастье Аллавани, царица хеттов находилась дома, во дворце. Аллавани почти вбежала в её покои, настолько волновалась. Остановилась на пороге, чтобы дух перевести. Данухепа сидела в кресле, украшенном затейливой резьбой. На его спинке позолоченные львы возлежали в пышных зарослях цветов и трав. Великую царицу Хатти окружали два десятка молодых девушек — жриц. Они пряли и вышивали цветными нитками. Одна громко, нараспев читала с таблички священный гимн о победе Бога Грозы над Змеем. Хоть и не ко времени он был, обычно его читали на праздновании Нового Года. Но царица предпочитала слушать о божественном, а не россказни и сплетни.
Девушка замолчала, как только увидела Аллавани возле дверей. Данухепа тут же обернулась к ней.
— Аллавани! Давно тебя не видела! Проходи сюда.
Девушки тут принесли кресло для Аллавани, поставили рядом с царицей. Данухепа принялась любезно расспрашивать гостью о новостях. Любой, кто увидел бы сейчас царицу, решил бы, что это простая добрая старушка. Пусть богато одета и носит замечательные драгоценности. Да ещё и произносит речи не хуже, чем жрецы и посланники. Но должно быть, её любимое занятие — вышивать и возиться с внуками.
Это было не так. Несмотря на внешность доброй бабушки, Данухепа держала в ежовых рукавицах многочисленное семейство, не давала разгораться скандалам и дрязгам. А иные из них, если дать углям воспламениться, взметнули бы пламя до небес, и велись бы ожесточённее, чем сражение при Кинзе.
Слово за слово, Аллавани рассказала царице о том, что привело её сюда. Да под конец разговора даже расплакалась, когда говорила о самоуправстве Арнуванды. Она, конечно, знала, что женские слёзы на других женщин не действуют, но всё равно, они сами градом потекли.
— Ну, не плачь, не плачь, девочка, — увещевала таваннанна, — я поговорю с непутёвым. Так поговорю, что места мало будет, и ему, и его шакалам-прихлебателям.
Первые слова она произнесла мягким, чуть скрипучим старушечьим голосом, а в последних звенел металл. Бабки боялся даже отошедший ныне к богам пасынок. особенно когда она вот так речи начинала, с добродушной улыбкой, будто пирожок свежеиспечённый откушать предлагала.
Бабка вызвала Шунашшуру, нынешнего Первого Стража и коротко допросила его. Тот, хоть и побледнел под её властным взглядом и даже начал заикаться, но ни на один вопрос не ответил утвердительно.
— Не знает ничего, — с досадой произнесла бабка, отпустив Первого Стража.
— Может врёт? — предположила старшая из её девушек, наперсница.
— Нет, не знает. Вижу, когда врут.
Следующим на зов явился малознакомый Аллавани человек. Она знала только его имя, Яррилим, и то, что был он доверенным царицы. С ним она уже беседовала не в полный голос. Он склонился к её уху и что-то шептал. Закончив, отступил на шаг. Она кивнула, он поклонился и сразу удалился.
Данухепа нахмурилась и решительно поднялась с кресла. Несмотря на почтенный возраст, осанка у неё была истинно царственной. Какие бы хвори не досаждали этой женщине, ни на лице, ни в походке это не отражалось.
Урхи-Тешшуб, ныне коронованный как Мурсили, третий этого славного имени, встретил царственную бабку с некоторым недоумением. Данухепа явно пришла в неурочный час, когда никаких важных государственных дел не предполагалось. Царь просто слушал Арнуванду, который докладывал ему о городских новостях. Данухепа уселась на трон царицы, Аллавани стала рядом с ней, а за женой посланника выстроилась вся женская свита таваннанны.
— Ну что, внучек, — начала Данухепа без особого почтения к царю, особо выделив голосом обращение, прозвучавшее с насмешкой, — вижу, как был ты оболтусом в детстве, так и остался. Совсем, как в те времена, когда я тебя грамоте учила.
Великий царь Хатти даже поперхнулся от такого решительного натиска.
— Бабушка! Ты чего это при всех начинаешь речи поносные?
— А хоть бы и при всех, — Данухепа рукой обвела, указав на придворных, кто находился в тронном зале, — пусть люди посмотрят, как ты пренебрегаешь своими обязанностями. Как отказался выслушать донесения верных людей, как отмахнулся от писем лучших соглядатаев, и войну прозевал.
— Чего?! — не понял царь.
