Золотой век Испанской империи полностью

Это, однако, не значило окончательной отмены торговли индейскими рабами. Так, к примеру, 15 ноября того же года император Карл дал согласие, позволяя Хуану де Ампьесу вывезти индейцев с «бесполезных островов» у берегов Венесуэлы – Кюрасао и Кубагуа{365}. В тот же день он выдал amplio permiso (полное разрешение) любому из своих подданных из любой европейской страны отправляться в Новый Свет{366}. Это было особенно на руку немцам, которые тоже желали присоединиться к банкету в Индиях.

Эти указы Карла не обошлись без некоторых затруднений. Так, поселенцы на Кубе решили, что индейцев нельзя задействовать в шахтах, но можно заставлять их мыть золото в реках. Даже это послужило причиной жалоб: Родриго Дюран, прокурадор Сантьяго-де-Куба, предсказывал, что если королевский указ будет приведен в исполнение даже с такой модификацией, многие поселенцы покинут остров. Поселенцы на Кубе заявляли, что считают работу в шахтах легкой и настаивали, что «их» индейцы предпочитают ее работам по расчистке территории. Кроме того, доказывали поселенцы, рабочих в шахтах хорошо кормили, давая им хлеб из маниоки и свинину каждый день, в то время как индейцы на энкомьендах ели мясо или рыбу только раз в неделю. Несомненно, за любой попыткой привести эти законы в действие последует катастрофа{367}.

Решающую роль в административной истории Индий продолжал играть Рим. Так, в октябре 1523 года фламандскому епископу-эразмисту Хуану де Убите, доминиканцу, жившему на Кубе, было позволено перенести свою кафедру с восточной окраины Баракоа в «наиболее могущественное место острова – а именно в Сантьяго»{368}. (Король отдал половину своей доли церковной десятины в Сантьяго на завершение постройки собора.) Затем, в 1524 году, папа Климент учредил в Вест-Индии новый патриархат. Первым занять образовавшуюся должность предоставлялось Антонио де Рохасу-и-Манрике, епископу Паленсии – одной из богатейших испанских епархий, в которую входил и Вальядолид{369}. В то время семейство Рохасов, казалось, занимало все вакантные доходные должности в Испании, будь они светскими или церковными. Епископ Антонио к этому моменту уже несколько лет был председателем Совета Кастилии{370}.

Тем временем в 1520 году Диего Колон, сын легендарного Христофора Колумба, вернувшись на пост губернатора Санто-Доминго, обнаружил, что интриги в этой колонии цветут еще более пышным цветом, нежели в Севилье. Главным интриганом по-прежнему оставался королевский казначей Мигель Пасамонте, конверсо из Арагона, игравший ключевую роль в этой колонии со времени своего прибытия туда в 1508 году{371}. Несмотря на очевидную предрасположенность Пасамонте к заговорам, Диас дель Кастильо отзывался о нем с похвалой: «Это человек весьма достойный, обладающий значительным здравым смыслом (кордура), честный даже чрезмерно, всю свою жизнь проведший в целомудрии»{372}.

Через три года после возобновления его губернаторской жизни в Санто-Доминго Диего Колон и его жена Мария де Толедо, племянница герцога Альбы – они по всем признакам напоминали королевскую чету, вернулись в Испанию. Это произошло в октябре 1523 года, а спустя два месяца Карл, а точнее Совет Индий, наконец-то покончил с властью семьи Колумбов в Новом Свете. Титул «адмирала Моря-Океана» был отозван, равно как и привилегии, некогда пожалованные потомкам Колумба. Все, что осталось у этого семейства, – это титул герцогов Верагуа, территории, приблизительно соответствующей Панамскому перешейку.

У Марии де Толедо, тем не менее, остались финансовые интересы в Карибском регионе. Прежде она с большим успехом торговала индейскими рабами, а сейчас стала торговать африканскими; на данный момент она также управляла доходами своего мужа в Новом Свете. Почему торговля черными рабами была разрешена, а индейцами не поощрялась, остается одной из загадок того времени.

Ввиду отъезда Диего Колона требовалось назначить нового губернатора Санто-Доминго – пока что управление временно находилось в руках председателя суда. Выбор Совета Индий пал на доктора Себастьяна Рамиреса де Фуэн-Леаля, надежного государственного чиновника родом из Вильяэскуса-де-Аро, маленькой деревни к югу от Куэнки. Во время мусульманского восстания в горах Альпухарра в 1500 году он был там судьей, после чего стал инкисидором в Севилье{373}. Несмотря на эту должность, которая наверняка была для него серьезным испытанием, Рамирес де Фуэн-Леаль показал себя гуманным губернатором; в те времена многие либеральные служители церкви все еще стремились вступать в Священную канцелярию, надеясь сделать ее более человечной. «Нет никакого сомнения, – однажды заявил Рамирес, – что туземцы обладают достаточными способностями для того, чтобы воспринять веру, и что они питают к ней огромную любовь». Он также считал, что «они обладают достаточными способностями для того, чтобы выполнять любые механические и промышленные работы»{374}.