Я словно увидела его другими глазами. Артефакт висел, странно светясь, поверх остатков ветхой футболки, превратившейся в болтающиеся на шее и на руках лохмотья, побуревшие от крови. Штанины лопнули поперек бедер, задние карманы оторвались и висели лоскутьями. Кеды превратились в сандалии – на ногах они держались только благодаря полоскам ткани и уцелевшим резиновым мыскам. Орион мог починить одежду, пока сидел в павильоне, но ему было все равно.
– Ну и вид у тебя, Лейк, – сказала я – что еще я могла ему сказать? И тут же расплакалась, но даже лицо руками закрыть было нельзя – вдруг он подойдет ближе?
– Может, на тебя надеть такую штуку? – ядовито поинтересовалась Лизель.
Аадхья на нее тут же и вызверилась, но я была благодарна им обеим. Я вытерла лицо руками и высморкалась в какую-то тряпку. Потом мы вышли из Шоломанчи и вернулись в отель. Не буду этого описывать, потому что почти ничего не помню. Шли минуты, и я старалась их не удерживать. Это все была одна и та же минута – минута, в течение которой я чувствовала, что Орион жив, что он у меня за спиной, всего в нескольких шагах, и ничего ужаснее я в жизни не испытывала. Однако приходилось проталкиваться через толпу людей, потных, разгоряченных, смеющихся и скучающих, взрослых, тащивших чемоданы, и детей, клянчивших мороженое. И я знала: если я обернусь и хоть раз посмотрю на Ориона, если увижу его посреди этой противной, шумной, полной жизни толпы, то сразу пойму, что он мертв – и он умрет. Поэтому я не оборачивалась. Я должна была идти дальше, чтобы он следовал за мной, упираясь взглядом в мою незащищенную спину.
К тому времени когда мы добрались до отеля, у меня совсем отказал мозг. Иначе я бы забилась в истерике, думая, как посадить Ориона в самолет. Разве что упаковать его в ящик и сдать в багаж. Я смутно припоминаю, что Лизель и Аадхья совещались в номере, но я не обращала на них внимания и понятия не имела, чем они заняты, как если бы превратилась в декорацию на сцене, в реквизит, задачей которого было стоять и смотреть на Ориона. Единственный плюс заключался в том, что красивый дорогой номер казался мне таким же нереальным, и, следовательно, Орион мог в нем существовать.
Аадхья и Лизель раздобыли фургон, посадили в него Ориона и повезли нас обратно в Уэльс. Большую часть пути мы проделали на пароме: я помню колыхание океана под ногами, волны тошноты, подступавшей изнутри и снаружи. Я, очевидно, ходила в туалет, а иногда спала, по крайней мере, периодически отключалась, но совершенно этого не помню. Помню только, как сидела, обхватив себя руками, на переднем сиденье в машине и смотрела в зеркало заднего вида на пустую внутренность фургона. В зеркале туманным отражением всплывало лицо Ориона. Как-то раз Моя Прелесть вылезла из кармана и ткнулась носиком мне в ухо, пытаясь меня ободрить, а потом, поняв, что это невозможно, забралась обратно. Мы снова ехали – Аадхья и Лизель вели по очереди, – пока дорога не стала слишком знакомой, и я уже не могла не обращать на нее внимания. Мы остановились на парковке у коммуны, и там в темноте, освещенная лучами наших фар, стояла мама.
Мы едва успели затормозить, когда она бросилась вперед и буквально вытащила меня из машины. Дрожа всем телом, она сжала мое лицо ладонями и принялась ощупывать мои руки, как будто не верила, что это я, целая и невредимая. Аадхья и Лизель заговорили наперебой – я была не в состоянии ворочать языком, – но, прежде чем они успели что-то толком объяснить, вышел Орион.
Он сидел тихо и неподвижно все то время, пока мы ехали; он не пил воду, которую мы ему предлагали, не прикасался к еде. Он не вырвался из фургона эффектно, как лев из клетки, ничего подобного. Орион просто вышел кратчайшим путем, то есть разорвал одну из стенок фургона по шву и протиснулся в щель. Мама издала сдавленный стон ужаса и отвращения, и я в отчаянии уцепилась за нее, чтобы не дать ей ничего сказать – я бы этого не вынесла.
– Это не он! – воскликнула я. – Это не Орион! Он не виноват!
Я пыталась объяснить, что он оказался в ловушке вместе с тысячами злыдней, и что она должна ему помочь.
Мама не дала мне договорить.
– Кто это сделал? – спросила она шепотом, и я уже собиралась сказать ей, что во всем виновато Терпение, но вместо этого сказала:
– Его мать, Офелия Лейк. – Остальные слова комом застряли у меня в горле. Как только я произнесла ее имя, я уже не сомневалась, что это правда, хотя и не понимала, что именно натворила Офелия.
Аадхья и Лизель остались в юрте, не пытаясь спорить; после утомительного путешествия обе были поблекшие и зеленые. Я сама могла бы проспать неделю, но мама не желала ждать ни минуты, и я прониклась той же целеустремленностью. Она повела нас с Орионом прямо в лес, в темноту, прося луну осветить нам дорогу. Будь с нами зауряд, он решил бы, что это необыкновенно ясная ночь, что глаза у него привыкли к темноте и что лунный свет каким-то образом пробивается сквозь кроны деревьев.
