Стражник, не обращая на меня никакого внимания, открыл камеру, что была рядом с моей, а двое других втащили отчаянно сопротивлявшегося мужчину. Они с пренебрежительным видом бросили его в камеру и ушли. В воздухе висел маслянистый, черный дым от факелов. Мои глаза снова привыкли к темноте.
— Халтерн?
Он встал на ноги. Наши пальцы прикоснулись друг к другу через прутья решетки, которая являла собой пример добротной ремондской работы. Вид Халтерна не был обиженным, но выглядел он лишь менее почтенно, чем обычно.
— С вами все в порядке?
— Да. Я намеревался покинуть Корбек, но не успел уйти вовремя.
— Вы не хотите быть искренним, да? — Но это был, скорее, риторический вопрос. Часть моей тупости уже успела оставить меня. — Сколько же времени мы здесь проведем? Мы можем сообщить о себе на свободу?
— Может быть. Кристи, дела наши незавидны. Ближайшая к нам помощь находится в гарнизоне.
— А Рурик больна.
— Или на юге, в Таткаэре.
— Это слишком далеко отсюда. Потребуется много времени.
Он кивнул.
— У вас нет… оружия? Ничего, что могло бы помочь нам освободиться?
— Ничего, Все мои вещи находятся в моих комнатах. — Мгновенно в голове у меня мелькнула мысль. — А Марик?
— Я не видел кир, когда они вели меня сюда.
— Что мы можем сделать?
— Подождать, — сказал он.
Камера была невелика: три шага в ширину и четыре в длину. Длины нар едва хватало, чтобы вытянуть ноги. Некоторое время мы разговаривали, расположившись на нарах, потом стало совсем темно.
— Не полагайтесь на него, — прозвучал из темноты голос Халтерна. — Его наибольшая лояльность принадлежит телестре.
— Он найдет способ вызволить нас отсюда.
Я лежала не смыкая глаз и ждала прихода Фалкира.
Сквозь щели пробивался белесый солнечный свет. Я растерла себе руки и ноги, закоченевшие от холода. «Наверное, еще рано», — подумала я. Мне удалось поспать некоторое время, несмотря на жесткость нар, но согреться было невозможно, и у меня мерзли ноги.
Халтерн все еще лежал, приняв позу зародыша, и спал. Это дало мне возможность относительно интимным образом воспользоваться кадкой; я все еще не была осведомлена в полной мере насчет ортеанских обычаев.
Потом не оставалось ничего иного кроме ожидания.
Луч солнца полз вниз по стене и достиг пола в соседней камере. Стали видны пыль и грязная солома.
Теперь я была уверена, что одна из остальных камер тоже была занята, потому что ночью я слышала там шорохи. Когда солнце стало светить прямо на кучу соломы, та зашевелилась, развалилась, и из нее поднялась женщина.
Она схватилась за решетку двери своей камеры и так потрясла ее, что от лязга железа загудели стены.
На ее темной коже были видны старые, побелевшие шрамы. Руки ее были узки даже по ортеанским понятиям, а все двенадцать ногтей были полностью обгрызены. Ступни ее с широко расставленными пальцами выглядели словно грубые башмаки. Она была голой.
Когда она повернулась ко мне и на своем ограниченном пространстве сделала несколько шагов в мою сторону, я увидела ее густую свалявшуюся гриву, тянувшуюся вниз по всему позвоночнику.
Ее лицо было в царапинах, на губах запеклась кровь, а глаза, похожие на черное стекло, ничего не выражали.
— О, Богиня! — послышался сзади шепот. Это проснулся Халтерн.
Услышав его голос, она замерла, наблюдая за нами.
Я спросила:
— Кто вы?
Ответа не было. Она отступила с солнечного света к стене камеры, после чего ее невозможно было ясно видеть.
— Это бессмысленно, — сказал Халтерн, — она из варваров. С той стороны Стены Мира. Должно быть, ее послали сюда из крепости.
Мы прекратили наш разговор, когда открылась главная дверь.
Вошла высокая и очень худая женщина с мечом «харур» наголо. Она открыла дверь моей камеры. За ней последовали другие, они несли одеяла, шкуры, еду, вино и, наконец — а это обрадовало меня более всего, — чашу и некоторое количество угла для нее.
— У вас в телестре есть друзья, — сказала худая женщина. Я узнала ее, но не по лицу, а по речи; она была одною из дочерей Сетин. — Не говорите об этом ничего, если вас будут спрашивать.
— У вас есть какое-нибудь сообщение?
Она резко покачала головой и покинула камеру.
— Вы можете передать что-нибудь от меня? Скажите…
Наружная дверь со скрипом захлопнулась, и я услышала, как снаружи прогремел засов.
Я придвинула чашу с углями поближе к решетке, так что немного тепла доставалось и Халтерну, и смогла передать ему несколько одеял. Все еще было холодно, но уже не чувствовала пробиравшего до костей озноба.
— Поведение вашего арикей достойно похвалы. — Халтерн отбил горлышко у одной из бутылок и стал жадно пить. — Тут он берет на себя такой риск, на который я бы не отважился.
Мне удалось также забросить в другую камеру жареную ножку вирацу. Дикарка набросилась на нее и стала рвать мясо зубами. Никто не принес нам что-нибудь поесть, а мучительные спазмы в желудке, причиняемые голодом, затрудняли мышление.
— Мне никогда не следовало бы покидать Таткаэр, — сказал Халтерн, горько упрекая самого себя. — Сфера моей деятельности — это города. Но не копание в грязи в Ремонде. У вас есть сколько-нибудь денег?
— Нет, ни единой медной монетки.
