Холодов свято верил, что в его силах прожить честную и достойную жизнь. Такую, чтобы его дети могли гордиться им. «Если у меня так получилось, пусть случиться мне уроком». О семье всё чаще и чаще думалось Дмитрию. Как-то понималась ему легко его предстоящая жизнь, на пороге которой он находился. И понимание это к нему пришло через… нет, не безразличие и холодность. Судьба таких, как он, далеко не безразлична многим. Безучастие… Безучастие из обстоятельств. Суета разделяет два мира. За забором с одной стороны и за забором с другой стороны. Суета у одних, и безысходность других. У них свои заботы. Остаётся пребывать со своими обстоятельствами. Он много думал. В колонии долгими бессонными ночами отдаёшься мечтам. Легко никогда не приходилось. И, когда совсем было невмоготу, он брал в руки библию. Открывал её безразлично на какой странице и обязательно находил в ней ответ. Он научил себя не винить людей в происходящем. И он решил: руки ноги есть, голова – слава Богу, не жалуюсь: сам смогу расставить всё по местам в своей жизни. С этими мыслями он стал по другому относиться даже к так ненавистным любому заключённому люду воспитателям, надзирателям, оперативникам и всей братии юстиции, осуществляющей за ним надзор. Нет, не душа нараспашку, конечно, к ним, но со словами «к чему винить того, кто сам не ведает, что творит». «Так есть… И это обстоятельства… Считаться с ними придётся», – думал так, и ему становилось легче. Злоба если и появлялась, то от этих мыслей она куда-то мигом улетучивалась. «Если бы на земле жил хоть один ангел, то земля представлялась бы Раем», – думая так, он поднимался духом, и обстоятельства начинали представляться ничтожными, что помогало преодолевать их.
При всём он видел себя в будущем. Но ситуация, сложившаяся вокруг него сейчас, ввела его в затруднение. Его задела история новичка, переведённого в другой детский дом. Друзья успели полюбить того. Безучастие, которое всегда преследует его, играло сейчас над ними обоими злую шутку. Он не мог и не хотел оставаться безучастным. Холодов знал, что нужно делать… но тогда ему придётся нарушить собой же данное перед иконами обет не порождать зло, не быть источником его. Самое неприятное, что его задерживало, так это то, что для достижения своей цели ему придётся использовать методы, присущие тому миру, с которым он был глубоко не согласен. Но зато он может вернуть пацана обратно, ближе к матери. В этом он был он твёрдо уверен. Так что важнее?
Было трудно… Дмитрий запутался. Он вспомнил о Боге…
Неразрешимая стояла перед ним задача. Холодов шёл в храм.
Войдя в церковь, он осведомился в свечной лавке – можно ли поговорить с кем-то из священнослужителей. Торговавшая там пожилая женщина указала в дальнюю часть помещения, где говорил с прихожанами отец Серафим.
Не колеблясь ни минуты, Дима направился к нему. Дождался, когда тот освободится, и заговорил:
– Мне совет нужен, – говорил он, – не могу всего сказать вам оттого, что не только мои тайны затронуты здесь. Сомненья точат изнутри. Вроде и не правильно, а делать нужно. Не по мне делать неправильно… Опять же – неправильно, но зато справедливо. Как тут разобраться?
Отец Серафим задумался и проговорил:
– Раз говорить не хочешь, не говори. Предать себя, значит не стоять твёрдо на земле. Опять же, как можно совет дать, не зная – в чём. Противоречий много в каждом из смертных – чёрное и белое, доброе и злое. Как хочешь называй лукавого. Как я в твоих разберусь? Они тебе одному ведомы. О них только ты знаешь. Тебе в них и разбираться. Сам решай для себя.
– Как тут решишь, – развёл Холодов руками, – когда такие сомнения одолевают.
– Это хорошо, когда они тебя одолевают. Знать, не всё в тебе потеряно. Тут, скорее, в другом дело…
– Так в чём же, отец Серафим, скажите? – настаивал Дмитрий.
Отец Серафим помолчал и проговорил дальше:
– Важнее вот что: всё, что делает человек, он должен понимать – в каком его месте зародилось это желание, откуда оно идёт. Лукавый не дремлет, денно и нощно, на каждом шагу капканы под ноги подставляет. Если оно от порока, алчности, соблазна свою родословную ведёт, то как же оно может быть справедливо и правильно? А если оно идёт оттуда, – Серафим положил руку себе на грудь, – от сердца, от души… Если это неправильное вопреки рождает не зло, а служит добру – наверное, вот это и праведно, – неуверенно договорил Серафим.
Дмитрий внимательно вникал в то, что говорил отец Серафим. Священник спросил:
– Ответил ли я на твой вопрос?
– Да, отец Серафим, – отвечал Дмитрий.
– Но помни: коль что-то праведное желаешь сотворить, добро не вознаграждается, праведники всегда жертвовали собой, – продолжал Серафим, – подобно Иисусу, за нас выбравшему крест. Не один ещё при жизни не жил счастливую жизнь. Искупление чужих грехов человеческих – вот удел праведного человека. Это особенные люди. И испытания ниспосланы им также особенные.
– Спасибо! – проговорил Дмитрий.
Отец Серафим перекрестил Дмитрия и приказал:
