Если б кто-то видел в тот момент доктора, то непременно сам бы взялся этот рассказ рассказать: и пыхтит, и кряхтит, губы кусает, каплями пота, что окно в дождь покрылся. Промеж дела вздохнет глубоко и дунет себе на нос – это он так пот с носу сдувает… глупый! Да разве ж соленую каплю так просто с носу сдуть? Она ж хитрая – в ответ примет обтекаемую форму, пропустит по себе направления ветра из его рта и опять за свое, поганая – давай снова стекать на кончик носа и там собираться, назойливая собака. Себе на голову выводит, дура, пока, наконец, он ее с психом по рукаву не размажет. И копошит, и ковыряет, точно это зараза с ним игру затеяла в прятки, а он в галях числиться. Как все приличные доктора он обязательно давал клятву Гиппократу, а, когда я видел его, склонившимся над чужой болью, мне подумалось: может быть он и зря тогда этим занятием себя утруждал? Она и так над делом вся вырисовывалась до последнего слова на сморщенном от напряжения лбу, прямо промеж вздувшихся усердием вен.
Был еще случай и со мной. Прихватил как-то у меня зуб. Стоит ли говорить, что это такое? Стены начинают казаться скалами, которые жутко хочется облазить вдоль и поперек. Нет такого человека, кого бы та моя беда хоть разок не коснулась. Докторов я боюсь, как черт ладана, за версту завидев, обхожу, а тут боль меня за руку взяла и к доктору бегом пригнала. С должным гостеприимством он принял меня, усадил в кресло, взял сверло в руки и глянул на меня (!), так тут вся кровь, что была в моих жилах, разом остановилась и попятилась вспять. Лучшее, что тогда я мог сделать, так это закрыть глаза от греха подальше. Душа к тому времени уже прочно обосновалась в пятках. Сижу и с перепугу разглядываю веки с той стороны в ожидании – что будет. И что чувствую? Ощущение такое, что этот доктор, такой милой наружности, всей объемностью этой своей наружности нырнул в мой зуб, и только носками ботинок уцепился за кромку дырки зуба, и в таком вверхтормашечном состоянии прямо на таком весу лаз для себя внутри высверливает. Так и просидел я, с силой жмуря глаза из боязни, что они сами непроизвольно откроются. И я его перед собой не увижу – чем черт не шутит, ведь ощущения-то были! Тогда следующий мой медицинский кабинет – кабинет психиатра. А как почувствовал, что он оттуда все-таки выбрался и лаз за собой заделал, так я глаза и открыл. Вместе с возвращением к свету мир перевернулся обратно в мою сторону передом, и широко, приветливо улыбался лицом этого доктора. Вместе с тем охватило облегчение – зуб как и не болел вовсе. Даже хотелось этого доктора в знак благодарности покусать. Рассыпавшись в благодарности глупыми похвалами, я пытался хоть на мизерную долю выразить свое облегчение. В ответ он только добродушно скалился и, разведя руки в стороны, щурясь, приплюснув один глаз, говорил:
– Доктора вату не катают!
Только дома, длинными, одинокими вечерами забирала тоска. Дело себе ищет: то постирает что, то приборку совершенно необязательную на сегодня устроит, то что-то по хозяйству отыщет что сделать. А то и просто затопит печь – потрескивает, душу колет, наварит картошечки в мундире, достанет из погреба грибочков да огурчиков, выпьет водочки в одиночестве, усадит котёнка, что давеча около магазина подобрал, себе на колени и бурчит, захмелевший, известный мотивчик себе под нос. Развеет тоску и на боковую – под пуховое одеяло. А котёнок по обыкновению мурлыкается в головах. Одно только тешило – завтра снова к людям.
Всяк добрый человек, впервые вступивший на верхо-турскую землю. Тотчас же начинает на себе испытывать благодать, внезапно непонятно как образовывающуюся вокруг него. Местные жители этого состояния уже и не замечают, может, оттого, что они сами, в какой-то мере, пропитаны ею, может быть, самую малость, но обязательно пропитаны. Потому что живут внутри неё. Потому и не замечают. Внешне по ним это совсем не заметно. Тут в шутливой форме можно было бы привести сравнение: это как если бы северный гражданин из тех широт, где растут жимолость, земляника и ещё десяток даров – небольшой выбор, кроме которых остальное он мог видеть только в сезон на рынке, и вдруг он оказался в южных широтах, изобилующих различными фруктами. Где что ни палка в земле с листочками, так фрукт – во рту тает. Оказался в тот момент, когда, скажем, спеют абрикосы. И этих деревьев вокруг стоит, прямо посреди города, столько же, сколько ёлок в лесу в тех местах, откуда он прибыл. Вся земля сплошь усыпана спелыми абрикосами. Ветки до земли провисают. Ешь – не хочу! Дворники не успевают их с тротуаров сметать, точно листья в осень. Так только она ж никчёмная. А тут – абрикос! Южане идут и топчут их! И северный гражданин тут не выдерживает и от изумления восклицает:
– Вы их что, не едите что ли? – рассеянно пожимает он плечами озираясь вокруг себя.
Для местных жителей, мало видавших другие края, сей северный гражданин представляется в непонятном и комичном образе.
«Удивляться абрикосам!? Чудные они, эти северяне!»
