Снилась Евлалия, манили ее пронзительные глаза из-под черной вуали, – она заламывала тонкие руки, требуя от него чего-то с непонятной настойчивостью… Плотно сдвигались плюшевые половинки занавеса, закрывая от жадных взглядов ее распростертое прекрасное тело… Неистовствовала, вскакивая со своих мест, возбужденная публика, – крики, стенания, свист, плач, сменялись вдруг мертвящей тишиной. И в этой тишине раздавался ее грудной, загадочный смех, переходил в истерику, захлебывался и обрывался внезапно… Охапки цветов, летящие на сцену, сменялись горой цветов на могильной земле, карканьем ворон, сидящих на кладбищенской ограде…
Человек просыпался, весь в холодном поту, тяжело дышал… Веки снова смежались, и снова пленительная улыбка оперной дивы отнимала рассудок, вырывала сердце из груди. Колдовской голос выводил виртуозные рулады, высоко вздымался роскошный бюст, соблазнительно показывалась из-под оперного костюма изящная маленькая ножка в атласной туфельке…
Гвардейский офицер стрелял из пистолета, вспугивая розовогрудых снегирей. Сизый пороховой дымок струился в морозном воздухе, тяжело падал поверженный противник, обильно окрашивая кровью белый снег, бежали секунданты, прядали ушами лошади…
Проснувшись в очередной раз, человек увидел, что уже утро. Солнечные зайчики на стенах и потолке показались нереальными после бредово-горячечного сна. Пошатываясь, он прошел в ванную, долго умывался холодной водой. Легче не становилось. Тупая боль в висках и затылке сводила его с ума.
Он вернулся в комнату и сел в кресло, запрокинув голову. Девушка-стрелок натягивала тетиву, стрела запела и … Господи, так он снова ничего не придумает – будет бесконечно любоваться изгибом ее брови, поворотом плеча, изысканным, как лебедь, луком, который словно прирос к ее рукам…
Он не может допустить, чтобы все повторилось снова – мертвое тело, запах увядающих цветов и расплавленного воска от бесчисленных свечей, сизые цвета траура, черные комки земли, летящие на крышку гроба… Человек застонал, сжимая руками голову, раскачиваясь из стороны в сторону.
– Евлалия, весна моя, этого с тобой больше никогда не случится!..
Он принял решение. Теперь оставалось только как можно лучше все сделать, чтобы и самому не пострадать, и ее спасти.
Человек побрился, переоделся, позавтракал, надел темные очки и вышел из квартиры.
Тина и Сиур ехали в Москву. Мелькали деревянные домики с нарядными наличниками, с геранями на окнах, высокие тополя, толстые липы, молодой дубовый лесок, речка с заросшими камышом берегами. Упруго ложилась под колеса темная асфальтовая лента шоссе.
– Кто-то побывал в твоей квартире.
Сиур только теперь сказал ей об этом, – не хотелось ее расстраивать раньше времени.
Она удивленно на него посмотрела.
– Откуда ты знаешь?
– Влад сказал. Он сегодня заезжал туда. Вот и обнаружил сей факт.
Тина промолчала. Происходящее плохо влияло на ее воображение, – ей уже вообще не хотелось ничего себе представлять… Кто-то входил в ее квартиру. Зачем? Искали Будду? Или ее? Хотели убить?..
Она ощущала себя как бы в двух мирах одновременно – оба дышали опасностью и смертью. Но третий мир – ее и этого мужчины, который смотрит то на дорогу отрешенно, то на нее с жалостью, – был эйфорически прекрасен, вечен, и существовал независимо не только от остальных двух, но и вообще от всего, чего угодно. Он, словно мощный щит, стоял между нею и страхом. Между нею и болью. Между нею и злом.
– Я больше не боюсь.
Сиур подумал, что она, пожалуй, права. Страх еще никого ни от чего не спас.
– Заедем к тебе? Посмотрим, что там делается. Может, что-то пропало?
– Хорошо.
– Потом все вместе съездим куда-нибудь, развеемся. Ты хоть раз бывала в казино? Или в ночном клубе?
– Во-первых, сейчас день. А во-вторых, ночные клубы – это разврат.
Сиур засмеялся. Он представил себе, чтобы эту фразу сказала Вера. Да ни за что в жизни! Она очень тщательно следила за тем, чтобы ни за что не показаться смешной. Ни при каких обстоятельствах, – особенно в обществе. Она могла часами молчать и курить, лишь бы не брякнуть что-либо невпопад. Самое страшное для нее – оценка других. Это было значительно важнее того, что она сама о себе думала. Мнение других – вот истукан, которому она молилась, на алтарь которого она принесла свою жизнь. Бедная смазливая куколка, нарядная и пустая…
Как он мог проводить время с такой женщиной, да еще и чувствовать себя вполне счастливым! Боже мой, да он и близко не приближался к счастью, он не имел о нем ни малейшего понятия, он был… словно инопланетянин!
Сиур усмехнулся своим мыслям и покачал головой.
– Ты что? Над чем ты смеешься? Кто-то запросто заходит в мою квартиру, неизвестно что там делает, – это, конечно, очень смешно. Просто ужасно!
– Ну что ты, разве я позволил бы себе? – Он взял ее руку и поднес к своим губам. – Сейчас приедем, посмотрим и решим, как быть дальше. Не волнуйся. Подумай лучше о том, куда тебе хотелось бы пойти, чтобы это не было… развратом.
Он с трудом сдержал смешок, стараясь сохранить серьезное лицо.
