– Я уже не помню точно… Кажется он то ли с ума сошел после ее смерти, то ли заболел… Что-то с венчанием в церкви, – ему родственники присмотрели невесту, чтобы страдалец утешился, так он с церемонии сбежал, и поминай, как звали. Невеста в обморок… Родня в ужасе. Скандал на весь Петербург… Стыд, позор…
– А почему он убежал?
– Призрак ему, видите ли, свечу задул… Не хотела Евлалия, чтобы верный поклонник ей и после смерти изменил.
– Ты серьезно?
Тина внимательно на него посмотрела долгим странным взглядом, немного шальным, как ему неожиданно показалось. И ответила совсем другим тоном:
– Серьезней не бывает, дорогой!
Влад добросовестно занялся порученным ему делом. Умывшись, побрившись, попив чаю, взялся за телефон. Ребята не подвели, и все, что смогли, узнали.
Дом, в котором проживал убиенный антиквар, был построен на месте бывшей боярской усадьбы. Боярин, фамилию которого узнать пока не представлялось возможным, сидел близко к самому царю Иоанну Грозному. В опричнине,[55] правда, не участвовал, но был лицом, особо приближенным к государю, окруженным покровом тайны, и выполнял всякие секретные поручения. Во всех архивных бумагах он проходил по прозвищу «Темный». Возможно, что это и была его фамилия.
Похоже было, что сам царь Иоанн, который до сумасшествия опасался колдовства, порчи и сглаза, боярина Темного побаивался. Неизвестно, откуда сей боярин родом, и чем его век завершился. Об этом история сведений не имеет. Усадьба его была крепкая, богатая, верхние постройки деревянные, а под землей обширные палаты были вырыты и камнем обложены.
Боярин жил, не шикуя без надобности, но богатство, по слухам, имел немереное, которое и хранил в оных палатах каменных под землею. Последующие потомки, не по прямой линии, долго эти самые богатства разыскивали, перерыли все вокруг вдоль и поперек, однако же ничего не нашли. Палаты те, сказывают, были с секретом.
Загадочный боярин не женился, детей не имел, поэтому усадьба переходила из рук в руки, пока не захирела окончательно. К тому же и место пользовалось дурной славой. Слава эта худая пошла еще при жизни самого Темного, который якобы водил своих гостей показывать богатства, да люди эти так там под землею и оставались. Раз боярин был в отъезде по царскому поручению, а в усадьбу забрались грабители. Слуги боярские тех злодеев заметили, позволили им проникнуть в заветные подземные палаты, где хранились сокровища, чтобы вернее воров поймать. Да только когда вооруженные дружинники туда ворвались, татей[56] тех уже не было, – сколько их не искали, все напрасно оказалось. Как сквозь землю провалились!
Хорошая слава на печи лежит, а худая, как известно, по дорожке бежит. Так и с местом этим получилось. Долго никто усадьбу ту не приобретал, не отстраивал, не селился. Дом боярский да хозяйственные постройки растащили по бревнышку, по дощечке. Вход в подземелье завалился, да и зыбыли о нем.
Спустя немало времени, аж после войны с Наполеоном и пожара Москвы, когда город стали вновь отстраивать, некий обрусевший немецкий барон, любитель мистики и оккультных наук, Вольдемар Штейнгель, приобрел означенную землю и выстроил на ней особняк. Барона посещали члены разных тайных обществ, то ли масонов, то ли розенкрейцеров, то ли еще кого… которые устраивали всякие странные штуки.
Вход в подвал был обнаружен совершенно случайно, при производстве каких-то работ. С какими целями барон пользовался подвалом, неизвестно. Человек он был осторожный, опасливый, с кем попало не водился, в дом всех подряд не пускал. Только и исключительно членов этих самых обществ, в которых и сам, по-видимому, состоял.
Барон также не имел потомства, посему особняк снова переходил из рук в руки, неоднократно престраивался. Правда, никто долго им не владел, пока его не приобрели дворяне Протасовы. Тогда дом имел снаружи примерно тот же вид, что и сейчас. Внутри, конечно, все было пределано на вкус новых хозяев. Подвал же использовали для хранения вин и съестных припасов.
Протасовы были люди весьма хлебосольные, гостеприимные, да и обычай такой в Москве существовал издавна – гульба, еда, веселье, праздность, в сочетании с набожностью и провинциальным неторопливым жизненным укладом. Удивительное это сочетание, характерное для многих московских семей, ставило в тупик иностранцев. Вот и французская гувернантка Протасовых отмечала сие великое удивление в своих письмах к подруге, служившей в другом дворянском доме.
Над родом Протасовых словно тяготел какой-то злой рок, – всех их разметала жестокая судьба, – кто умер, кто разорился, кто впал в монаршью немилость, – славный род угас. Собственно, особняком владели уже обедневшие потомки, след которых затерялся на дорогах революции и гражданской войны.
Сейчас почти никого из Протасовых или их родственников в Москве, во всяком случае, нет. Фамилия, конечно, распространенная, да все это не те Протасовы. И кто будет заниматься подобными розысками, которые требуют не только времени, но и денег?
